Книга Пантеон оборотней, страница 217 – Евгения Якушина

На пороге одной из дверей сидело трое ребятишек в возрасте где-то от трёх до десяти лет. Двое старших, ссорясь и сквернословя, играли в ножички, а младший, укутанный в какое-то невообразимое тряпьё, жалобно канючил и тёр грязными кулачками зарёванные глаза.

При появлении немецкого барина старшие прервали своё занятие и вылупились на чужака со злым любопытством. Тот, который был самым старшим, поднялся на кривые рахитичные ноги, смачно сплюнул и, подражая развязной и грубой интонации взрослых, спросил:

— Те чё, дядя?

— Власий Демьянович дома? – спросил в ответ Белецкий.

Пацанёнок туповато захлопал глазами, и Белецкий уточнил вопрос:

— Птичник Влас дома, говорю?

— А? Дядя Влас-то? – наконец сообразил малец. – Дома… А тебе он на кой, дядя?

— Много будешь знать, скоро состаришься, – назидательно ответил Белецкий и принялся колотить кулаком во вторую дверь.

Через пару минут она со скрипом приоткрылась, и из неё выглянула повязанная вылинялым платком женская голова с невзрачным лицом.

— Чаво ломишьси?! – прокаркала женщина, сопроводив вопрос парой нелитературных междометий.

— Я ко Власу. Открывай давай, – цыкнул на привратницу Белецкий, и дверь послушно отворилась.

Он оказался в тёмных, наполненных застоявшимся кислым запахом сенях, из которых в дом вело две двери.

Белецкий уверено толкнул одну из них и прошёл в средних размеров комнату с низким потолком и дощатыми стенами.

В комнате было сумеречно. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь два замызганных оконца, освещал её едва ли наполовину. Мебели было немного. В дальнем углу из-за ситцевой занавески виднелось изножье койки с соломенным тюфяком и тулупом, очевидно выполнявшим роль одеяла. В другом углу, ближе к окну, стоял стол, покрытый потёртой и в нескольких местах прожжённой клеёнкой. Подле него скамья и два табурета. Третий табурет с примощённым на нём жестяным тазом ютился в стороне, под рукомойником. Посередине комнаты стояла остывшая с ночи печка-буржуйка. У самой двери громоздился массивный походный сундук, а над ним на вбитых в стену гвоздях висели телогрейка, рабочий бушлат и ещё какая-то одежда.

В целом комната выглядела убого, но было в ней то, что выделяло эту камору из множества других таких же чепушных жилищ и наполняло особой атмосферой. В простенке между окон и на подоконниках здесь располагалось множество клеток, населённых всякими певчими и обычными птицами. Тут были щеглы, снегири, чижи, камышовки, дрозды и целое семейство жёлто-зелёных канареек. Всё это птичье царство неугомонно чирикало, свистело и щебетало.

В тот момент, когда Белецкий вошёл, хозяин комнаты возился у одной из клеток, прилаживая к ней поилку. Это был здоровенный мужик лет сорока пяти, роста не ниже Белецкого, но значительно шире в груди и плечах. У него были огромные ручищи и бычья шея, на которой крепилась массивная, абсолютно лысая башка с помятыми ушами и багровым шрамом на темени. Лицо у бугая было страшным: густые хмурые брови нависали над глубоко посаженными до странности светлыми водянистыми глазами, крупный нос был, очевидно, неоднократно поломан и напоминал лиловую ноздреватую бугристую картофелину, широкий щербатый рот прятался в густой пегой бороде, из которой торчали солома и несколько пёстрых перьев. Одет громила был в юфтевые сапоги, офицерские брюки-галифе и простую неподпоясанную крестьянскую рубаху с распахнутым воротом, так что была видна мускулистая волосатая грудь.