Книга Пантеон оборотней, страница 173 – Евгения Якушина

Руднев снова подошёл к окну, оценивая открывающийся из него невзрачный вид на железнодорожные тупики. Он опёрся о высокий подоконник и приник к стеклу у самого косяка, на котором обнаружил волос.

— Белецкий, подойди, – подозвал он друга. – Сядь на подоконник и посмотри, что тебе видно.

Белецкий исполнил просьбу и доложил.

— Отсюда, из самого угла, видна дорожка, что через тупики к складам ведёт. По-другому её из окна не усмотреть. Угол обзора не позволяет и забор загораживает.

— Далось вам это окно, Дмитрий Николаевич! – проворчал Терентьев.

Руднев же азартно навострился, словно учуявший вальдшнепа сеттер.

— Я думаю, Анатолий Витальевич, что дело могло быть так, – торопливо принялся излагать он. – Вы правы, здешний привратник троих визитёров точно бы заметил, и отпираться бы не стал, коли речь об убийстве. Струхнул бы. Двоих же мог и не приметить или, скорее, не запомнить. Так вот, убивать Уварова пришли только двое: обладатель сапог и седоусый. Третий, тот, что чёрный волос на окне оставил, пришёл позже, когда первые дело своё сделали и ушли. Вероятно, он явился сразу после убийства и, имея предположение о путях отхода, стал высматривать душегубов в окно.

— Ох, и сочинитель вы, Дмитрий Николаевич! – хмыкнул коллежский советник. – По одному волосу, неизвестно кем и когда оставленному, целую повесть сочинили. Впрочем, предположение ваше ничто не мешает проверить. Мои люди всё тут окрест обнюхали, конечно, но до складов не дошли. Идёмте!.. Белецкий, вы о чём задумались?

Последний вопрос сыщика вызвало напряжённое выражение лица Белецкого, который, хмуря брови и глядя куда-то в пространство, очевидно пытался что-то сообразить или вспомнить.

— А? – встрепенулся Белецкий. – Простите, господа!.. Мне отчего-то кажется знакомым это сочетание черт: седоусый и чернявый. Только вот убейте, не могу вспомнить, где я его встречал!

— Так вы, Белецкий, бросьте вспоминать, – посоветовал Анатолий Витальевич. – Оно тогда само в памяти всплывёт. Так всегда бывает.

Несмотря на державшуюся уже неделю сухую и солнечную погоду, дорожка через тупики оказалась раскисшей, так что всякий проходящий по ней месил ногами сероватую глину, изничтожая оставленные ранее следы. В основном на дорожке были видны отпечатки рабочих сапог, но несколько раз друзьям казалось, что среди них они видят характерные отметены добротных мужских туфель.

Сперва дорожка шла вдоль путей, а потом стала их пересекать. Кое-где между железнодорожными колеями она была устлана деревянными настилами, подгнившими за зиму и ещё не обновлёнными, и оттого иной раз проламывавшимися под ногой.

Угодив очередной раз в трухлявую ловушку, Терентьев сердито помянул лукавого и досадливо глянул на свои замызганные башмаки и не менее перепачканные понизу брюки.

— Зря от Соломоновых штанов отказался! – проворчал он и спросил. – Вы, Дмитрий Николаевич, в какой момент наше путешествие прервать собираетесь? Мы же здесь так до утра бродить можем, если только здешние полканы нас к тому времени не сожрут.

Собак, особенно бродячих, коллежский советник, надо признаться, побаивался.

— Давайте обойдём вон те штабели, – предложил Руднев, указав на высившиеся в десяти саженях от них ряды досок и горбыля, сложенные высотой в человеческий рост. – Если ничего не найдём, дальше искать бессмысленно. Убийцы отсюда могли в любом направлении пойти или и вовсе за вагон зацепиться и уехать.