Книга Пантеон оборотней, страница 151 – Евгения Якушина

— А суть, милостивые государи, заключается в том, что мальчик не мог быть застрелен из такого пистолета, – высокомерно пояснил судебно-медицинский эксперт.

— Да объяснитесь же, Алвис Екабсович! Что мне из вас по слову клещами тянуть приходится! – рявкнул теряющий всякое терпение сыщик.

— Размер и форма раны убитого соответствуют ранению, нанесённому пулей значительно большего калибра, – невозмутимо ответил Петуш. – Я бы предположил, не менее четырех с половиной линий. Пуля застряла в теле, извлечь её прямо здесь мне не удалось, но не думаю, что я сильно ошибаюсь в оценке.

— И всё же вы ошибаетесь, доктор! – рьяно возразил Дмитрий Николаевич. – Вы пулю не видели, а я видел пистолет своими глазами!

Лифляндец отмахнулся.

— Вы ненадёжный свидетель, Дмитрий Николаевич, – заявил он, поправил очки и перешёл на менторский тон. – Мозг человека – занятная штука! Когда мы попадаем в ситуацию высокой степени риска для жизни, пугаемся за себя или других, наш разум начинает сам себя защищать от чрезмерного потрясения и просто-напросто частично перекрывает восприятие действительности. Это происходит с каждым, не зависимо от того, насколько он храбр, и насколько крепки его нервы. Такая реакция называется на английский лад – шок. (от англ. shock – потрясение, удар) Когда же человек начинает приходить в себя, наш мозг, – Алвис Екабсович постучал своим длинным тонким пальцем себе по виску, – подсовывает нам вместо отсутствующих воспоминаний фантазии. И чем развитее у человека творческое начало, тем больше подобный самообман кажется ему реальностью.

— Доктор! Нет у меня никакого шока! – взвился Руднев. – И тот факт, что Шлау палил из браунинга, – никакая не фантазия! Это вы ошибаетесь насчёт ранения!

— У вас был шок, – упрямо заявил Петуш. – И насчёт ранения я не ошибаюсь. Но в одном вы всё-таки правы, Дмитрий Николаевич, выстрел из браунинга действительно имел место.

Лифляндец подал знак следовать за собой и указал собеседникам на деревянную стеновую панель с глубокой выщерблиной.

— Вот! – лаконично произнёс он, вынул из кармана бумажный конверт и передал его Терентьеву.

В конверте оказалась пистолетная пуля калибра в две с половиной линии.

— Что же получается? – озадаченно спросил Анатолий Витальевич, перекатывая в ладони кусочек свинца. – Выходит, выстрелов было не два, а три. Дмитрий Николаевич, вам один из выстрелов слишком громким не показался? Сдвоенным?

Руднев растерянно развёл руками.

— Ничего такого мне тогда не подумалось. Но ситуация и впрямь была чрезвычайной. Может, Алвис Екабсович прав, и во всём этом сумбуре я просто не понял, что произошло?

— Я всегда прав! – самодовольно изрек доктор и продолжил уже без бравады. – То, что выстрелов было по крайней мере три, очевидно. Вопрос в том, кто был третьим стрелком и убийцей. Разумеется, есть шанс, что им был кто-то из известных нам участников или свидетелей происшествия…

— Такое маловероятно! – перебил Руднев. – Стрелка заметил бы Белецкий. Он был рядом с гимназистом и мог видеть весь читальный зал.

— Мог, – согласился Петуш. – Но не факт, что видел, хотя бы потому, что был сосредоточен на мальчике, которого пытался разоружить. Однако я соглашусь с вами, Дмитрий Николаевич, что более реалистичной видится версия, при которой третий стрелок должен был где-то скрываться и оставаться незамеченным для всех остальных. Придя к такому выводу, я осмелился приказать вашим сыскным, Анатолий Витальевич, тщательно здесь всё осмотреть. И кое-что странное они нашли.