Книга Пантеон оборотней, страница 118 – Евгения Якушина

Убеждённость коллежского советника если не в безупречности, то уж точно в исключительной честности Аркадия Францевича была настолько глубока и до последнего дня непоколебима, что теперь зародившееся в нём подозрение было для Анатолия Витальевича в буквальном смысле слова непереносимым.

— Почему он ничего не объяснил? – повторил сыщик упавшим голосом.

— А зачем Аркадию Францевичу что-то объяснять? Хотя адрес числится за ним, у него самого подтверждаемое свидетелями инобытие(устар. алиби), – рассудительно заявил Белецкий.

Руднев с Терентьевым уставились на него с недоумением.

— В записке значился интервал времени с полудня до четверти первого дня или с полуночи до четверти первого ночи. Днём в это время Кошко проводит совещание здесь или ездит к полицмейстеру, а ночью… Насколько я слышал, Аркадий Францевич примерный семьянин… Так что его супруга и прислуга наверняка подтвердят его присутствие дома.

Аргумент был абсолютно в духе Белецкого – логичный и беспристрастный, но Терентьева он очевидно не успокоил. Видя это, Руднев решил зайти с другой стороны.

— Анатолий Витальевич, представьте, что про засвеченного агента и про сомнительную конспиративную квартиру вы бы узнали от ротмистра Толстого. Вот заявился бы Пётр Кириллович к вам и выложил бы всё, обвинив Аркадия Францевича в преступном сговоре с неизвестными злодеями. Что бы вы ему сказали?

— Сказал бы такое, что вам, господа, говорить не буду, чтобы не оскорблять ваших ушей, – буркнул сыщик.

— Ну, это понятно, а чем бы вы своё несогласие с выводами ротмистра аргументировали?

— Тем, что нет никаких прямых доказательств вины их высокородия. Что все выводы Петра Кирилловича – не более, чем субъективная трактовка. И что Аркадий Францевич порядочнее, чем вся их «табуретная кавалерия»^[42] вместе взятая.

Коллежский советник заметно повеселел, и к нему вернулись его обычные уверенность и энергичность.

— Ладно, господа, – деловито произнёс он, – хватит воду в ступе толочь. Вы, Дмитрий Николаевич, помнится, предлагали подумать над тем, чем вам удалось аптекаря раздосадовать. Давайте-ка сделаем это по горячим следам, пока в памяти не затёрлось.

Руднев с Белецким подсели к столу Анатолия Витальевича, и Дмитрий Николаевич взялся за карандаш.

— Я постараюсь воспроизвести всю свою басню и буду отмечать ключевые моменты, – сказал он, – а вы, господа, поправляйте меня, если я что-то пропущу… Итак, я заявил, что Профессор Шлау нашёл книгу, – Руднев написал на одном листке Шлау, а на другом несколькими быстрыми штрихами изобразил раскрытую книгу. – Дальше я обвинил профессора в предательстве, – Дмитрий Николаевич взял ещё один лист, на котором написал: «Шлау – предатель».

— Потом вы упомянули Киршнера как покупателя книги, – подхватил Белецкий.

Руднев выложил в ряд ещё два листа: «Киршнер» и «Книга продана Киршнеру».

— Вы сказали, что она продана вчера, – уточнил Терентьев.

Дмитрий Николаевич подписал на последней записке дату.

— Вы уточнили, что свидетелем сделки был агент. Это важно, как думаете? – снова заговорил Белецкий.

Руднев пожал плечами и написал на новом листе: «Агент при сделке».

— Пусть будет… Дальше я упомянул барона фон Глука, назвав его финальным покупателем.

— Вы назвали его наиболее вероятным покупателем, – педантично поправил Белецкий.