Книга Пантеон оборотней, страница 117 – Евгения Якушина

Коллежский советник замолчал и принялся с крайне сосредоточенным видом перекладывать с места на место бумаги на столе. Было очевидно, что у него есть, что ещё рассказать, но решиться на это он никак не может.

Руднев выждал уважительную паузу и надавил.

— Что сказал Аркадий Францевич на счёт агентурного адреса? Кто им пользуется?

Не отрываясь от своего бессмысленного занятия, Терентьев ответил непривычно глухим и бесцветным голосом.

— Адрес числится за Аркадием Францевичем.

Сыщик престал суетиться и посмотрел на друзей каким-то потерянным, почти затравленным взглядом.

— Он как-то объяснил ту записку? – осторожно спросил Дмитрий Николаевич.

— Нет. Сказал, что разговор окончен. А потом сразу куда-то уехал…

Терентьев снова вцепился в папки на своём столе, так будто они были для него обломком корабля, который давал надежду на спасение в пучине недобрых подозрений. Он передвинул бумаги туда-сюда, а потом в сердцах шарахнул ими по столешнице и зарычал.

— Что же это, чёрт возьми, такое происходит?! Кто-нибудь может мне объяснить?!

— Уверен, всё выяснится! – попытался успокоить коллежского советник Руднев. – Аркадий Францевич не может быть замешан! В конце концов, кто-кто, а он точно сумел бы спрятать концы в воду так, чтобы выгородить себя. А тут такое основание для подозрения – его агентурный адрес!

— Но ведь и про операцию с Белецким тоже имела место утечка! – не мог успокоиться сыщик.

— Может быть, я сам допустил ошибку и провалился, – тут же вставил Белецкий.

— Или источник утечки – Рихтер-Судейкин, – подхватил Дмитрий Николаевич.

— Почему же тогда Аркадий Францевич ничего мне не объяснил? – вопрос очевидно был не риторический, Терентьеву и впрямь требовалось, чтобы друзья своими аргументами разбили бы в дребезги мучившие его подозрения.

Анатолий Витальевич относился к главе московской сыскной полиции с глубоким уважением и никогда не допускал и тени сомнения в порядочности своего начальника. Они не были друзьями, зачастую между ними возникали разногласия и споры. Порой Кошко проявлял демонстративную строгость и жёсткость в отношении самостоятельного и даже что строптивого подчинённого, которого тем не менее сам же выдвинул в свои помощники. Терентьев в ответ иной раз артачился и вступал в препирательства, но в итоге всегда шёл на компромисс. Он безусловно прощал Аркадию Францевичу чрезмерную принципиальность и требовательность в отношении себя, а случись, принял бы и более существенное проявление главенства.

Причина такой лояльности заключалась не только в том, что коллежский советник искренне чтил Кошко как блестящего сыщика и руководителя. Анатолий Витальевич преклонялся перед мужеством и волей этого человека, которому хватило решимости взять в свои руки московский сыск в тот критический момент, когда благодаря предшественнику Кошко словосочетание «московский сыщик» сделалось именем нарицательным, обозначающим бесполезность, продажность и мздоимство. Аркадий Францевич возглавил разваливающееся управление и за год вытравил из него гниль, а честным служакам вернул самоуважение.

В тот самый момент, когда Терентьев, не способный более терпеть развращённую деградацию сыскной полиции, подал прошение об отставке, питерский варяг с рижскими корнями дал ему слово, что восстановит честь сыскного управления и попросил порвать заявление. Анатолий Витальевич поверил и остался в полиции, а Кошко сдержал своё слово. С тех пор Терентьев питал к своему начальнику глубочайшую благодарность и за то, что не потерял службу, без которой не мыслил своей жизни, и за то, что снова смог смотреть в лицо обывателям, не краснея и не пряча глаза.