Онлайн книга «Луна в тумане»
|
— Талант предвидеть цукумогами? — Не только предвидеть. Останавливать. Подталкивать. Ладить с ними, если они уже ожили. Подчинять своей воле. Чихэру покосилась на бакэ-дзори. Те, нимало не интересуясь нашим разговором, наворачивали круги по кухне, шаркая подошвами. Двигались они строго по очереди, словно были надеты на ноги невидимки. — Так чего же ты испугалась? Их же ты не боишься? — Их — нет. Привыкла. Только цукумогами не всегда безобидны. Могут до смерти напугать, завести в пропащее место, с ума свести. А любой старьевщик хоть изредка, да сталкивается с ними. Я боялась, а Цукаса упорствовал, в ученицы тащил. Говорил, что должен свой дар дальше передать, иначе не помрет. Так у них в семье спокон веку заведено. Я и сбежала… — Ты видела много оживших вещей? Когда жила с Цукасой? — Только их. Не оборачиваясь, старуха безошибочно махнула рукой в сторону бакэ-дзори. Те насторожились, замерли на месте. — Других не видела, но от Цукасы много разного слыхала. Он меня этим в ученицы манил, думал, я на волшебство клюну. — Про живой фонарь он говорил? — Тётин-обакэ? Да, господин. — Описывал, как такой фонарь выглядит? Как себя ведет? — Да как они себя ведут? Как пьяные самураи. Безобразничают да хулиганят! Летают по ночам, в окна заглядывают. Бывает, что и в дома залетают. Людей пугают. А видом они… Чихэру поискала взглядом свою клюку. С видимым усилием поднялась, опираясь на нее. — Видом они примерно такие… Старуха взмахнула рукой, неуклюже попыталась подпрыгнуть. Принялась гримасничать, качалась из стороны в сторону. — Нет, не смогу, господин. У Цукасы лучше получалось. Вы обождите, я мигом… С неожиданным проворством Чихэру заковыляла прочь из кухни. Бакэ-дзори последовали за ней. Вскоре старуха вернулась — одна, без сандалий, зато с липовой доской в руках. На доске красовались письменные принадлежности: тушечница с заранее растертой и разведенной тушью, деревянный стаканчик с кистями и стопка листов рисовой бумаги. Можно было не сомневаться, что сокровища грамотея принадлежали хозяину дома. Единственно, что меня удивляло, так это полная боевая готовность принесенного. Предположить, что до моего прихода Чихэру упражнялась в каллиграфии, я не мог. Словно желая немедленно опровергнуть меня, старуха уселась напротив и взяла кисть. — Вот он, тётин-обакэ. Несколько уверенных взмахов — и на бумаге возник фонарь. У тётин-обакэ имелось подобие лица: два выпученных глаза, лезших наружу из дырок, и широко разинутый рот-трещина. Изо рта издевательски высовывался непомерно длинный язык. Я узнал эту гримасу! Когда, покидая храм Тысячерукой Каннон, я оглянулся, мне привиделось, будто красный фонарь возле алтаря состроил мне жуткую рожу. А еще ровно так же пучил глаза и высовывал язык несчастный Таку Миура, когда у него пытались забрать свечу. — Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок! — Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят! — Нарисуешь других цукумогами? Вместо ответа старуха снова взялась за кисть. От входа в дом донеслось: — Карарин, корорин, канкорорин! Глаза три, глаза три, зуба два! |