Книга Большая охота Крика, страница 87 – Саша Хеллмейстер

В стенах школ они рыдали, желая вернуться домой, но за это их жестоко наказывали. Учителям было запрещено проявлять любые эмоции к детям. Длинные волосы у индейцев сразу остригались. Взрослые высмеивали любое проявление их культуры и напоминали, что красные – всего лишь люди третьего сорта. И только здесь, в пансионе, им могут дать надежное будущее и сделать из них настоящих людей, быть индейцем же позорно.

Те дети часто были голодны, их порции были слишком малы, чтобы насытить. Они жили в грязных, доверху полных дортуарах и часто болели, и умирали тоже там. Никто их не лечил. Никто не дорожил их жизнями. Они были расходным материалом. Они были никем, и их хоронили как ничто – в братских могилах. В скотных ямах, построенных во дворах таких школ. Хм, забавно. То есть, по сути, наш с тобой брак…– он мягко взял меня за руку, положив ее поверх своей, и легонько придержал,– …был бы явлением богомерзким. Был бы вовсе запрещен, возможно. Ведь убивали же наших мужчин и женщин в таких парах, да хотя бы та же самая беременная дочка Логана – помнишь же его? Ее муж был белым купцом. Его при той резне на Йеллоу-Крик никто не тронул… почему-то…– У меня по коже пробежал холодок, и я прижалась к Вику теснее, обняв его и подоткнув руку между креслом и его спиной.– Сколько же детей в таких школах погибало, неясно, но они просуществовали до тысяча девятьсот девяностых годов. А через год я родился. Так-то, детка. В общем-то, поэтому Адсила не хотела ехать в резервацию. Она боялась этого так сильно, что мне казалось даже глупым: ну честное слово, кому я нужен, чтобы меня похищать? До сих пор помню, как ночью она проверяла, в своем ли я закутке, сплю ли… она-то в свое время тоже была забрана вот так.

Она рассказывала, что было, когда кто-то случайно говорил на родном языке. Кого-то просто оставляли без обеда. Кого-то ставили в угол. Другим мыли рот с мылом. А были случаи, когда наказывали электротоком… заковывали в цепи… или кололи иглами язык в назидание, чтобы дети забыли свою речь.

Уже при ней считали, что индейцы слишком тупы, чтобы познавать во всем великолепии на одном уровне с белыми доступные науки. Поэтому в школах дети обслуживали преподавателей. Стирали, убирали, работали на огородах и по хозяйству, что-то чинили. Им было нужно воспитать тупое, забитое стадо потерявших свою расовую идентичность недолюдей, и они старались сделать это, со всем тщанием старались.

Их часто пороли. Бабушка говорила, беглецов отлавливали и били плетью на глазах у всех – в назидание. А потом – в камеру. Там строили специальные комнаты, чтоб изолировать ребенка непослушного от общей покорной массы. Нужно было показать: попробуйте бежать – и вы тоже не будете пить и есть несколько дней кряду. Но зато еды они лишались неважной: в основном питались водянистой кашей. Чай и мясо – на праздники.

Сотни учеников умирали от туберкулеза, гриппа, тифа, кори, дифтерии, пневмонии. Десятки гибли в частых пожарах. Десятки же тонули, замерзали, пропадали бесследно во время побегов. Адсила… она сказала как-то раз, одна индейская мать направляла одно письмо за другим в школу с требованием выслать ей тело погибшего ребенка. А правительство сказало, что власти не могут этого сделать, потому что транспортировка индейца повлечет неоправданные расходы.