Книга Большая охота Крика, страница 145 – Саша Хеллмейстер

Первыми заиграли мужчины с музыкальными луками, пощипывая пальцами струны и издавая мелодичные звуки, напоминавшие мне арфу.

На бедра Вику надели ремни, похожие на поножи и украшенные черными перьями. Стянули такими же запястья, закатав рукава рубашки, и мне почудилось в отсветах костра, что на его руках появились настоящие крылья.

Барабаны задали ритм. Медленно, неуклонно они многоголосо наполняли воздух ударами и звучанием, подобным биению сердца. Множества сердец. И мужской хор, ведомый одним певцом – невысоким, смуглым и уже не столь молодым мужчиной в черной кожаной куртке с вышивкой на спине,– подхватил песню.

— Выходи в круг,– шепнула Луиза, подтолкнув меня между лопаток.– Смелее! Кархаконхашикоба все покажет.

Инструменты зазвучали воедино, застучали, закликали птицами, зашумели, переливаясь шумом ветра и воды. То слышался короткий звон, словно хрусталь ударялся о камень. То звучал стук дятла о древесный ствол. То кричал орел, далеко и протяжно. Хлопки ладоней – смуглых и белых – подхватили музыку. А затем грянули и голоса. Голоса, которые выпевали на чужом языке слова, которые я почему-то понимала.

Вчера я плакал, когда никто не видел меня

Я застыла на месте, когда под ритмичные хлопки и удары барабанов Вик, озаренный пламенем, обошел круг, двигаясь так легко, точно танцевал. Только он и вправду танцевал.

Я плакал, ощущая себя одиноким. И я чувствовал боль, когда вспоминал тебя, любовь моя.

Я неотрывно наблюдала за тем, как он сузил круг под крик цапли, под клич дрозда. Черные перья гладко стелились по белой рубашке, и лицо, точно умытое кровью, казалось чужим и строгим. Ни тени улыбки не скользнуло на нем, когда он, изящно рисуя носком обуви линию на песке, согнулся передо мной в низком поклоне.

Где мое сердце? Где мои глаза? Они наполнены печалью.

Этот день был наполнен счастьем, но индейцы верят, что и смертью – тоже. Девушка уходит во взрослый мир, теперь она принадлежит мужчине, а он принадлежит ей. И Ворон, черный вестник смерти, добрый бог лукавства, незримо кружит над головой нареченных, напоминая: однажды вас постигнет разлука. А потому радуйтесь как в последний раз, любите друг друга, как никогда не любили.

Ворон, Ворон, Сбереги мою любимую в стране тысячи печалей, Отведи меня к ней.

Приблизившись ко мне, Вик под эхом поющих голосов обвил мою талию, а я обвила его. Мы плавно закружились друг вокруг друга, и он низко склонил щеку мне на макушку. Я слышала его тяжелое дыхание. А затем он выскользнул из моих рук, ловко поднырнул под них и прыгнул параллельно песку так легко, словно ему это ничего не стоило. Перед ним в песок вонзился нож, брошенный чьей-то рукой. Одно только быстрое движение – и Вик вынул его. Лезвие стало продолжением его руки. Он прогнулся в спине, развел руки в стороны, словно птица, пробующая взмахнуть крыльями, а затем распрямился и снова прыгнул. Быстрый, легкий, гибкий, как веретено, закружившееся в воздухе.

В танце он чертил ножом круг, а в центре была я. Когда концы круга сомкнулись, Вик припал на колено, всадив лезвие в песок, и снова встал. Он кружился и плясал, и с каждым вращением и сильным прыжком плясали и черные перья на его руках, на его бедрах. Музыка вводила в транс. Дым от костров, от трав и букетов, которые индейцы кидали в огонь, будоражил воображение.