Книга Майор, ты попал по полной!, страница 11 – Лена Харт

Медленно, стараясь не скрипеть кроватью, поворачиваю голову. Майор спит.

Сидя на табуретке. Привалившись затылком к бревенчатой стене, скрестив руки на груди. Длинные ноги в берцах вытянуты и скрещены в лодыжках. Поза выглядит настолько неудобной, что у меня ноет шея просто от одного взгляда.

Но его лицо.

Утренний свет, голубоватый, зимний, просачивается сквозь мутное оконце и ложится на него бледными полосами. Жёсткая складка между бровями разгладилась. Губы, обычно сжатые в тонкую линию «я-здесь-не-для-веселья», расслабились, приоткрылись, и нижняя чуть выдаётся вперёд, мягкая и почти уязвимая. Тёмная борода с проседью на подбородке. Ресницы.

Боже, откуда у мужика с лицом гранитной скалы такие ресницы?

Густые, тёмные, отбрасывающие тень на скулы. Природа определённо ошиблась адресом, потому что такие ресницы должны прилагаться к лицу, которое хотя бы иногда улыбается.

Серебряная цепочка на шее сползла набок, и обручальное кольцо поблёскивает в ямке над ключицей. Потёртое с внутренней стороны. Носит на себе, как напоминание о чужом предательстве. Классический посттравматический маркер.

Мой внутренний психолог тянется за блокнотом, но я мысленно бью его по рукам. Не сейчас.

Что-то в моей выстроенной за годы броне из сарказма и профессиональных диагнозов трескается. Тихо. Почти неслышно. Как лёд на реке в первый мартовский день. Я смотрю на этого огромного, сурового человека, который всю ночь просидел на табуретке, потому что…

Хватит. Цветкова, прекрати пялиться на спящего мужика. Это жутко. Это тот уровень крипа, за который ты сама ставишь диагнозы.

Пытаюсь сесть бесшумно. Панцирная сетка выдаёт меня с потрохами, жалобно взвизгнув на всю избушку.

Его глаза распахиваются мгновенно. Никакого сонного моргания, никакого «где я?». Одна секунда он спит, следующая… уже нет. Зрачки сужаются, фокусируются на мне. Цвет радужки в утреннем свете меняется с арктического на что-то более тёплое. Почти синее. Почти человеческое.

Наши взгляды сцепляются.

В этом крошечном пространстве, повисает что-то тяжёлое, электрическое. Не неловкость. Неловкость можно разрядить шуткой. Это другое... ощущение, что кто-то только что увидел тебя без фильтров, без красной помады, и не отвёл глаза. Не усмехнулся. Просто смотрит, и внутри всё сжимается, как перед прыжком с высоты.

Две секунды. Три. Четыре. Мои пальцы комкают край тулупа.

— Доброе утро, — хрипит он. Голос после сна ещё ниже, с бархатистой вибрацией, которая проходит по моим рёбрам, как смычок по струнам. Нет, Цветкова. Плохая метафора. Пошлая метафора. Ты выше этого.

— Оно и правда доброе, — отвечаю, запахивая тулуп плотнее, словно толстенный мех способен скрыть румянец на моих щеках. Спойлер: не способен.

Дмитрий поднимается. Движение резкое, почти раздражённое, будто он зол на себя за эти четыре секунды тишины. Разминает шею, проворачивая голову с таким хрустом, что я вздрагиваю. Потягивается, и футболка задирается над поясницей, обнажая полоску кожи и кромку мышц над ремнём.

Перевожу взгляд на окно. Очень интересное окно. Познавательное. Изморозь на нём складывается в абстрактные узоры. Настоящий Джексон Поллок в миниатюре. Я могу изучать это окно часами.

Подбрасывает в печь пару поленьев, и протягивает мне кружку холодного вчерашнего чая.