Книга Майор, ты попал по полной!, страница 10 – Лена Харт

Усталость наваливается исподтишка. Сначала тяжелеют веки. Потом голова начинает клониться к столу, и я дёргаюсь, просыпаясь, чтобы через минуту снова поплыть. Тушёнка, чай, жар печи и девять этажей адреналина, рухнувших разом, делают своё дело.

— Ложись, — командует, кивая на железную кровать с панцирной сеткой.

Кровать всего одна, и я машинально пересчитываю спальные места, словно от этого что-то изменится. Одно. Нас двое. Безжалостная арифметика.

— А вы?

— Я на стуле.

— Вы на этом стуле как слон на табуретке. У вас к утру спина отвалится.

— Моя спина — моя проблема.

— Можно... — начинаю я и осекаюсь. Щёки вспыхивают. — Кровать широкая. Мы взрослые люди. Просто лечь с краю, спиной друг к другу. Ничего такого.

Он долго смотрит на меня. Его глаза в отблесках огня кажутся тёмно-синими, почти чёрными. Что-то в его взгляде сдвигается, как стрелка на сейсмографе перед землетрясением.

— Нет, — говорит, опускаясь до хрипа. — Я не лягу.

— Почему?

Отводит глаза.

— Потому что.

Он не смотрит на меня, сглатывает, разворачивается, и снова зачем-то двигает поленья в печи. Его затылок, шея, линия плеч напряжены так, что мышцы проступают канатами под футболкой.

Ложусь на скрипучую кровать, закутавшись в колючее одеяло и его шубу. Матрас пружинит подо мной, панцирная сетка протяжно стонет при каждом движении. Закрываю глаза.

Не могу уснуть.

Его ровное дыхание заполняет комнату. Он сидит в двух метрах от меня, на скрипучем стуле, привалившись затылком к бревенчатой стене. Не спит. Я знаю это, как знают животные, когда за ними наблюдают. Кожа на моей шее покалывает от его взгляда. Или от его присутствия.

За стенами воет метель. Дрова в печи потрескивают. Тени пляшут по потолку. Его тулуп пахнет морозом, старой кожей и им. Утыкаюсь носом в воротник и вдыхаю. Глубоко. Запах обволакивает, заползает под кожу, обматывается вокруг позвоночника.

Три года я не спала спокойно, просыпалась от каждого шороха, от каждого скрипа половицы и тени за окном.

А сейчас в двух метрах от меня сидит мужчина, которому я разбила плечо бейсбольной битой. И рядом с ним мне не страшно.

Это пугает больше всего.

Сон подкрадывается мягкими лапами, утягивает в тёплую, дымную темноту. Последнее, что помню, его голос, тихий, почти неслышный, обращённый не ко мне, а к огню:

— Спи, Цветкова. Я здесь.

Тишина будит меня надёжнее любого будильника.

Не обычная тишина спального района, сотканная из дыхания батарей, гула холодильника и соседского телевизора за стеной. Нет, эта тишина другая. Стеклянная, хрупкая, словно весь мир за стенами избушки набрал воздуха в лёгкие и боится выдохнуть.

Метель стихла.

Открываю глаза и несколько секунд пытаюсь сообразить, где нахожусь. Низкий закопчённый потолок. Бревенчатые стены с жёлтым мхом в пазах. Запах нафталина, остывающей золы и чего-то совершенно мужского, терпкого, обволакивающего, от чего хочется зарыться носом глубже и не двигаться до весны.

Его тулуп. Я завернулась в него, как гусеница в кокон, подтянув колени к груди. Тяжёлый, негнущийся мех давит на плечи. Воротник колет щёку. И пахнет так, что мой гипоталамус выбрасывает белый флаг и сдаётся без боя.

Тело затекло. Панцирная сетка впечатала в мою спину узор, который, вероятно, останется на всю жизнь, как татуировка с напоминанием: «Больше никогда не езди на дачу в метель, дура».