Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 112 – Натали Бескрылая

В кулуарах местной власти преданность умирала мгновенно — вместе с должностью.

У самых дверей Вирлан вдруг остановился и обернулся — не ко мне. К трону.

— Один совет напоследок, государь. — Голос снова был мягким, почти отеческим. — Спросите её однажды, почему из всех миров и всех ремёсел дверь привела к вам именно её. Я лишь поворачивал ключ. Замок выбирал не я. — Он перевёл взгляд на меня и улыбнулся в последний раз: — До встречи, дитя моё.

Двери закрылись за ним мягко, без стука.

Я смотрела на пустые створки и впервые так остро понимала, до чего близки между собой два движения руки — спасать жизнь на столе и подписывать приговор.

— Придворных вывести, — коротко бросил Гелвин, не дожидаясь распоряжения.

Иногда начальник охраны обязан иметь достаточно наглости, чтобы спасать императора от собственного геройства.

Лордов, писцов и перепуганных свидетелей вывели за двери. И между нами с Иртаном вырос плотный, почти осязаемый пузырь тишины — тот самый, что повисает в операционной после тяжёлой реанимации, когда кризис миновал, а выжатый досуха врач остаётся один на один со спасённым.

Император держался за резной край стойки, и по жилам на его шее я видела, чего стоило ему это видимое спокойствие. Я шагнула ближе и перехватила его под локоть. Официально — чтобы монарх не рухнул. Неофициально — потому что мне самой было необходимо это живое тепло.

— Сядьте, Ваше Величество, — тихо, но непреклонно скомандовала я. — Норму по спасению империи вы на сегодня отстояли. Триумф засчитан, дальше — постельный режим, пока я не применила физическую врачебную силу.

Он не сел. Вместо этого медленно, преодолевая сопротивление ослабшего тела, повернул голову и посмотрел на меня в упор. В глазах, ещё хранивших отсвет драконьего золота, не было ни капли гордости. Он смотрел так, как смотрел в спальне, едва открыв глаза после комы, — вычленяя меня из зала, из победы, из всего мира.

И под этим прямым, лишающим защиты взглядом я наконец произнесла то, что два месяца не заносила ни в одну историю болезни.

— Я вас люблю, — сказала я. Просто, как клинический факт, без пафоса и дрожи. — Это, чтобы вы знали, чистой воды патология, которая вопиющим образом осложняет мне процесс лечения. Но с тяжёлыми осложнениями я работать умею. Так что даже не надейтесь сорваться с режима.

Что-то в его лице — та непробиваемая броня, которую он носил годами ради выживания, — дрогнуло и наконец отпустило. А фамильный перстень на моём пальце отозвался горячим пульсом, забившись в полный, согласный такт с его сердцем.

Словами он не ответил — на слова не осталось ресурса. Вместо этого медленно, на последнем пределе сил, но сам, поднял мою руку и прижался губами к ладони. К той самой коже, к которой я два месяца не подпускала никого ближе врачебной дистанции.

В карте это записать было некуда. Я и не стала.

— Вот теперь, — хрипло выдохнул он, — я готов сесть.

— Поздно. Теперь я вас сама посажу.

— Это угроза?

— Как всегда — назначение.

Он почти улыбнулся.

На несколько ударов сердца в зале остались только мы: он, слишком бледный для живого победителя, и я, слишком упрямая, чтобы признать, как дрожат пальцы. После всех протоколов, ядов и приговоров это короткое молчание казалось роскошью. Его надо было беречь.