Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 53 – Эва Гринерс

Хотелось только одного — провалиться в темноту без голосов, без запахов, без чужих слов.

Я позволила голове упасть ему на плечо и больше ничего не слышала.

К вечеру я пришла в себя окончательно — не резко, не вдруг, а будто медленно всплывала со дна. Сначала — тепло. Не печное даже, а человеческое: укрыли, подложили под спину ещё одну подушку, поправили платок на лбу. Потом — голос. Отец Павел читал негромко, без нажима. Просто читал молитвы, ровно, будто держал меня на слове, не давая провалиться обратно.

Матушка стояла рядом, сухонькая, подвижная, с быстрыми руками. Платок у неё был повязан низко, почти на брови, и всё время сползал, а она его машинально поправляла.

— Тихо, тихо… — шептала она, когда меня начало знобить. — Всё, голубушка, всё… Господь милостив.

Она смочила угол платка святой водой и осторожно провела по моему лбу. Вода была ледяной, пахла металлом и камнем. Я вздрогнула, но стало легче — будто чужая тяжесть чуть отступила.

— Кровь-то у ней шла, батюшка, — тихо сказала она, глядя на меня. — Это ж не к добру.

— К добру, коли остановилась, — спокойно ответил отец Павел. — Не к добру — когда наоборот.

Я попыталась приподняться.

— Я в порядке, — голос вышел хриплым, чужим.

— Лежите, Ксения Дмитриевна, — мягко сказал Карпов откуда-то сбоку.

Матвей сидел у стола, с тем самым блокнотом. Листал, проверял записи, иногда бросал на меня быстрый взгляд — тревожный, сосредоточенный.

К ужину я смогла сесть за стол, скрывая, что колени до сих пор еле держат меня, огляделась. Небольшая горница, низкий потолок, лампада у икон, тёплый круг света на столешнице. Дымилась горячая картошка в чугунке, миска с квашеной капустой блестела желтеньким маслицем, грибочки солёные в рассоле, чёрный хлеб, резаный крупными ломтями, и глиняный запотевший кувшин. Наверное, с квасом.

Матушка всё подкладывала мне:

— Ешьте, ешьте, силы нужны. Видно ж — высосало.

Я послушно разломила картофелину. Руки всё ещё слегка дрожали.

Отец Павел перекрестился и начал говорить — без торжественности, просто как человек, который ответственно докладывал обстановку.

— Падёж начался недели три назад. Сначала у Кузьминых телёнок. Подумали — простыл. Потом у Гавриловых корова. Молоко, говорят, горчить стало за день до того. А там и понеслось.

— Все в один день? — спросил Матвей.

— Нет. В том-то и дело. Сначала по дворам, но как по естественности. А уж потом — разом.

Я слушала и одновременно смотрела на карту, разложенную на краю стола.

— К Марфе ходили? — спросила я.

— Ходили, — кивнул батюшка. — А куда ж ещё? Травница она толковая. Раньше помогала.

Матушка фыркнула тихо:

— Помогала… — и замялась.

— Что? — я подняла на неё глаза.

Она покосилась на батюшку, потом всё же сказала:

— Бабы сказывали… что она не только лечит. Что к ней по ночам ходят.

— Кто? — удивился Карпов.

— Да девки… — матушка пожала плечами. — Две-три. Всё вместе. Шушукались. То ли гадали, то ли ещё что. Говорят, вольные стали больно. Смеются не к месту. В церковь реже ходят.

— Имена? — Матвей уже держал карандаш.

— Одна — Настасья, у плотника дочка. Вторая — Дарья, у Митрофана. Третью не знаю точно… говорили, что с ними ещё кто-то был.

Отец Павел вздохнул.

— Слухи — дело опасное. Девки молодые, глупые. Мало ли чего бабы твои болтают.