Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 49 – Эва Гринерс

Хозяйка — круглолицая, с покрасневшими от слёз глазами — уже ахала и охала возле стола, торопливо стаскивая с полок миски, деревянные ложки, кувшин.

— Сейчас, сейчас, барыня… с дороги-то… щас соберу… — причитала она, метаясь между печью и столом.

— Не надо, — сказала я устало, поднимая ладонь. — Право, не нужно. Мы не голодны…

Слова сорвались почти автоматически — от усталости, от неловкости, от нежелания, чтобы ради нас последние крохи вытаскивали из закромов. И тут же мне стало неловко: почему я решаю за всех? Мужчины, возможно, действительно голодны после дороги.

Я повернула голову к двери, словно ожидая, что они сейчас войдут, и в этот момент заметила движение наверху. С печи, из-за занавешенного старой дерюгой проёма, выглядывали двое ребятишек. Чумазые, они прижимались друг к другу плечами, глядя на меня широко раскрытыми глазами. У одного — вихры цвета выгоревшей соломы, у другой — тёмные косички, торчащие в разные стороны. Их лица были не просто любопытными — в них застыл испуг, такой взрослый, не по возрасту.

Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Я попыталась улыбнуться — мягко, ободряюще. Девочка тут же спрятала лицо в плечо мальчику, но он продолжал смотреть, не отрываясь, словно пытаясь понять, действительно ли я та самая, о которой здесь шепчутся.

В избе стояла странная тишина — не обычная деревенская, с потрескиванием дров, скрипом пола, шорохами. Здесь тишина была натянутая, настороженная, как в доме, где недавно плакали. Даже хозяйка двигалась приглушённо, будто боясь громким звуком спугнуть надежду.

Дверь скрипнула, и в избу вошёл Матвей. Он сразу нашёл меня взглядом — быстро, точно, словно всё время держал в уме, где я. Сняв шапку, стряхнул с неё снег, шагнул ближе.

— Ксения Дмитриевна, вы как? — спросил он негромко.

— Ничего, — ответила я. — Уже лучше. Здесь тепло.

Он кивнул, и я заметила, как его плечи чуть опустились — будто напряжение, которое он нёс с дороги, на миг ослабло. Он оглядел избу, хозяев, детей на печи — и в его лице промелькнуло то самое выражение, которое я уже видела: сдержанная, тяжёлая жалость.

— Вас не утомили? — добавил он, чуть наклоняясь ко мне.

— Дорога была непростая, — призналась я. — Но я в порядке.

Он ещё мгновение смотрел, словно проверяя, не скрываю ли я усталость, потом тихо сказал:

— Если что-нибудь понадобится — скажите.

Я хотела ответить, но сверху раздался тонкий, неуверенный голосок:

— Тётенька…

Мы все подняли головы. Девочка высунулась дальше, держась рукой за край печи.

— Тётенька, — повторила она, и губы её дрогнули, — а вы нашу собачку оживите?

В избе стало совсем тихо. Даже огонь в печи будто притих.

У меня перехватило дыхание. Я медленно поднялась, подошла ближе к печи, чтобы быть с ними на одном уровне. Мальчик уже тоже смотрел на меня — отчаянно, почти требовательно, как смотрят дети, которым сказали, что пришёл тот, кто может всё исправить.

— Она хорошая была, Жучка наша… — прошептал он. — Не кусалась…

За моей спиной всхлипнула хозяйка.

— Барыня… — сказала она глухо. — А коровушку нашу? Кормилку-то… всё ж на ней держались… детки-то…

Я закрыла глаза ладонями — не резко, а медленно, словно пытаясь удержать внутри то, что поднималось волной. В груди стало тесно, больно — от их ожидания, от их веры, от той бездны, которая разверзлась между их надеждой и моими возможностями.