Книга Ксения Чуева. Шепот касания, страница 47 – Эва Гринерс

Я слабо улыбнулась.

— После проклятого дома, Матвей Сергеевич, меня уже трудно испугать.

Но в груди всё равно стало холодно — как перед открытой дверью в тёмное помещение, откуда веет чем-то неизведанным и странным.

Мы выехали ещё в серой предутренней мгле, когда город только начинал шевелиться под снегом: экипажи, собаки, первые прохожие. Воздух был острым, звонким, казалось, что на губах даже снежинки не тают.

Дыхание лошадей клубилось паром, фонари догорали редкими жёлтыми пятнами, и экипаж скользил по насту почти беззвучно, лишь полозья иногда взвизгивали на обледеневших колеях.

Внутри было тоже холодно. Я закуталась в шаль до самого подбородка, спрятала ладони в складках мягкой ткани, чувствуя, как сводит пальцы. Рядом со мной сидел Карпов — широкоплечий, молчаливый, пахнущий снегом и каким-то дешевым одеколоном. Напротив — Матвей.

Он занял место так, чтобы видеть нас обоих, но большую часть пути смотрел в окно.

Я наблюдала за ним украдкой. Лицо его было собранным, строгим, будто высеченным из того же зимнего воздуха, что стлался за стеклом. Скулы резче обычного, губы сжаты, взгляд неподвижен. Только иногда, когда экипаж подпрыгивал на колдобине, тень напряжения подчеркивала его состояние.

Я это чувствовала почти физически: мысли его шли вперёд, туда, где нас ждала какая-то неизвестная нечисть.

За окном медленно светлело. Сначала — размытые тени деревьев, серые поля под ровным снегом, редкие чёрные изгороди. Потом — первая деревня. Низкие крыши под белыми шапками, дым из труб, собака, бросившаяся к дороге и тут же отставшая. И звуки — живые, утренние: где-то протяжно мычала корова, хлопала калитка, хрипло перекликались петухи. Сквозь щели ставен просачивался тёплый жёлтый свет.

Я смотрела, слушала — и невольно улыбалась. Мир звучал правильно. Земля под той деревней дышала ровно, без надлома.

Мы проехали ещё одну — похожую, но уже оживлённую сильнее: люди во дворах, санки, нагруженные дровами, мальчишка, гонящий гусей к проруби. И снова — обычный шум жизни.

Карпов тоже, казалось, слушал: голова его чуть повернулась к окну, и плечи оставались свободными, расслабленными.

Дальше дорога пошла уже совсем меж полей. Снег лежал нетронутый, только наша колея тянулась узкой лентой. Лесок на горизонте темнел полосой. Свет стал холоднее, яснее; солнце поднималось, но тепла не давало — только туманное пятно на сером небе.

Я не сразу заметила перемену. Сначала — просто тишина за окном стала заметнее. Исчезли отдельные звуки, которые прежде долетали даже издалека: лай, скрип, птичий крик. Потом Карпов рядом со мной едва слышно выдохнул сквозь зубы.

— Чуете? — сказал он негромко.

Я повернулась к нему. Лицо его изменилось: складка легла у рта, брови сошлись. Он чуть повёл плечом, будто примеряясь к боли.

Матвей тоже оторвался от окна.

— Уже? — спросил он.

Карпов кивнул, медленно поднимая руку и беря себя за локоть, словно поддерживая его на весу.

— Тянет, — сказал он. — Сначала как ниткой. Теперь… — он поморщился, — покусывает.

Экипаж проехал ещё несколько минут. Впереди показалась чёрно-белая россыпь крыш — наша деревня. Но не доезжая до неё, Карпов вдруг резко стукнул кулаком в стенку.

— Стой! — крикнул он кучеру. — Дальше нельзя!

Экипаж дёрнулся и встал. Лошади всхрапнули, мотнули головами, сбивая удилами иней.