Книга Яга. Страж Нави, страница 4 – Ева Найт

Ночью, в общей горнице, где храпели десятки людей, я лежала на жестком сеннике и смотрела в потолок. Вакула спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким.

Я думала о лесе. О его тишине, которая была не пустотой, а наполненностью. О травах, которые не лгут. О моей сове, которая улетела, не оглядываясь.

А потом я подумала о том алом платье, вышитом золотом. О том, как просто быть красивой, когда у тебя есть жемчуг и сукно. И как сложно, когда твоя красота — это только светлые волосы да чистые глаза, которые завтра покраснеют от дыма кузни и бессонницы.

Впервые в жизни я почувствовала стыд. Стыд за свою простоту. За свои деревянные браслеты. За то, что моё самое большое сокровище — это знание, какой корень от какой хвори, — здесь, в этом ярком мире, ничего не стоит.

И в самой глубине, под этим новым, гнетущим чувством, шевельнулся старый, холодный страх. Тот самый, что шёпотом предупреждал меня в лесу.

«Он смотрит на солнце, но мечтает о звёздах. А ты, Ярина, всего лишь лучина. Яркая, но короткая. И однажды он захочет большего.»

Я закрыла глаза и попыталась вспомнить запах папоротника. Но вспомнила только сладковатую вонь мёда и пыль с ярмарочной площади.

После ярмарки мир стал другим. Не хуже. Просто… пронзительнее.

Каждое утро теперь начиналось с того, что я прислушивалась: не стучит ли молот в дальней кузне? Этот звук стал для меня пульсом мира. Ритмичный, тяжёлый, мужской. Я ловила его даже сквозь шум леса и голос отца.

Вакула приходил почти каждый день. То сломанный топор принесёт — «Ярина, скажи отцу, подсобить?», то просто так, сесть на завалинку, спросить: «Что нового в твоих чащах?» Глаза его больше не убегали вдаль, когда я говорила. Он смотрел прямо на меня, и в его серых глазах я снова была центром вселенной.

Но я-то знала. Я видела ту тень, что иногда пробегала в его взгляде, когда он смотрел на дым над нашей крышей, а не на синее небо. Это была тень человека, который попробовал сладкого пирога и теперь с трудом жуёт чёрный хлеб. Он не говорил об этом. Может, даже сам не осознавал. Но я, с моей проклятой чуткостью, чувствовала.

Поэтому я стала стараться.

Перестала ходить в лес в старой, заношенной рубахе. Стала заплетать косу тщательнее, вплетая в неё голубые ленты — подарок матери, бережно хранимый. Даже у отца выпросила новый, менее грубый холст на сорочку. Я ловила себя на том, что, собирая травы, ищу не самые целебные, а самые красивые — те, что пахнут сильнее, цветут ярче. Чтобы принести и сказать: «Смотри, Вакула, какой клевер нашла. Как алый шёлк».

Он хвалил. Глаза его теплели. И на миг тень уходила.

— Ты у меня самая красивая, Ярка, — говорил он, поправляя выбившуюся ленту у меня на виске. — Во всей округе.

И я верила. Потому что очень хотела верить. Потому что в его словах была нежность, а в прикосновениях — та самая жаркая искра, что сжигала все мои сомнения дотла.

Но однажды вечером всё перевернулось.

Мы сидели у ручья на окраине деревни. Он рассказывал о новом заказе — княжеский дружинник заказал узорчатые удила. Говорил о серебре для инкрустации, и голос его звенел гордостью.

— Может, если получится, и в Град повезут, на показ, — мечтательно сказал он, бросая камешек в воду. — Там такие вещи ценят.

«Там». Это слово повисло между нами, холодное и прозрачное, как лёд.