Книга До моей смерти восемь лет, страница 81 – Марина Исайр

В другой раз Каэль отправил ей записку перед малым советом.

Всего три слова:

«Не пейте настойку».

Он сам не знал, почему написал. Слухи о лекаре Элсмера были скользкими, недоказанными. Ренан сказал бы, что командующий теневой гвардии не должен тратить людей на травяные сплетни вокруг чужой невесты. И был бы прав. Неприятно, когда принц бывает прав, но с возрастом к этому привыкаешь.

Элиана получила записку.

Каэль видел из-за колонны, как она читает, бледнеет, поднимает глаза и ищет отправителя. Рядом стоял Кассиан. Он что-то говорил ей, наклонившись чуть ближе, чем требовала вежливость. Элиана сложила записку в ладони и не выпила настойку.

В тот день она впервые на совете возразила Ровану.

Тихо.

Неловко.

С покрасневшими щеками.

Но возразила.

Каэль тогда почти улыбнулся. Совсем немного. Так, что Ренан, конечно, заметил и потом весь вечер пытался выяснить, кто именно выжил после редкого приступа хорошего настроения у командующего.

Были и другие мгновения.

Коридор у восточной лестницы, где Элиана прошла мимо Каэля под руку с Кассианом и не подняла глаз. Летний приём, где она долго стояла рядом с Селестой, пока мать рассказывала всем, как счастлива за дочь, а пальцы Элианы всё сильнее сжимали веер. Осенний ужин, на котором Морвен небрежно поправил её фразу о землях Вейр, и она тут же замолчала, хотя именно она была права.

Каждый раз Каэль говорил себе одно и то же: она выбрала.

Каждый раз это звучало всё более лживо.

Элиана не выбирала.

Её медленно вели.

Очень мягко.

Очень красиво.

Так, чтобы она до последнего думала, будто идёт сама.

Он понял это слишком поздно.

В день её казни Каэль увидел не наследницу Вейров и не герцогиню Морвен. Не обвиняемую в измене короне, не женщину, которую суд объявил виновной в отравлении принца Ренана и сговоре с северными мятежниками. Не имя в приговоре, не подпись в протоколе, не очередную жертву чужой политической игры.

Он увидел девушку из библиотеки, которая восемь лет назад стояла у окна и не плакала, потому что слишком рано научилась быть достойной.

Только теперь на её запястьях были серебряные цепи.

И выхода больше не было.

Он опоздал.

Это слово потом жило с ним дольше боли. Дольше ран от серебряных копий. Дольше горячей крови под мундиром, дольше крика толпы, дольше собственного сорванного голоса.

Опоздал.

Он пришёл с письмами, когда суд уже поднялся.

Пришёл с доказательствами, когда палач уже стоял рядом.

Пришёл с правдой, когда ложь успела стать законом.

Элиана увидела его.

И улыбнулась.

Вот это он потом ненавидел сильнее всего. Не Кассиана, хотя мысль убить Морвена стала такой привычной, что почти успокаивала. Не Ливию с её красивыми слезами. Не Рована, не Селесту, не судью с дрожащим голосом. Даже не серебряные цепи.

Её улыбку.

Потому что в ней не было просьбы.

Только узнавание.

Будто среди всей площади, среди всей толпы, среди всех тех, кто пришёл посмотреть, как умирает предательница, она нашла одного человека, которому всё-таки можно было поверить.

Слишком поздно.

После её смерти он часто возвращался мыслями к той первой ночи. К библиотеке. К окну. К плащу, оставленному на кресле. К своему собственному молчанию.

Он мог сказать больше.

Мог вмешаться раньше.

Мог не прятаться за уважением к её выбору там, где выбора ей почти не оставили.