Книга До моей смерти восемь лет, страница 27 – Марина Исайр

— Кассиан должен был получить доступ через брак, — сказала я.

— Да, миледи.

— А Рован?

— Граф Элсмер получал процент как посредник и временный управляющий до заключения союза.

Я посмотрела на строчки. Буквы расплывались, но я упрямо моргнула и заставила себя читать.

— Сколько?

Грейвс замолчал.

Адриан усмехнулся без веселья.

— Говори. Она приехала не за сказками.

— Восемь процентов от годовой прибыли южных участков. Плюс право распоряжаться доходами до передачи герцогу Морвену.

Я не сразу поняла.

А когда поняла, стало даже не больно. Скорее пусто. Вот сидишь, смотришь на бумагу и понимаешь, что люди, которых ты называла семьёй, давно превратили тебя в доходную строчку.

— Значит, Рован продавал моё имущество Кассиану и получал деньги за то, что держал меня в неведении.

Грейвс чуть склонил голову.

— Грубо, но верно.

— Прекрасно.

— Миледи…

— Нет, правда. Я всегда подозревала, что в семье не хватает открытости, но не думала, что открытость лежит в папках у поверенного.

Грейвс снова кашлянул, а дядя посмотрел в окно, но я успела заметить, как у него дрогнул угол рта.

— А мать? — спросила я.

Поверенный перевёл взгляд на подпись Селесты.

— Графиня подтвердила, что действовала в интересах семьи и с вашим будущим согласием.

Я почти рассмеялась.

Будущее согласие.

Какая прелесть.

В доме Элсмеров даже кража умела носить перчатки и говорить: «милая, тебе потом понравится».

— Она могла не понимать? — спросила я.

Вопрос вырвался сам. И я тут же разозлилась на себя. Неужели снова? Неужели я опять ищу ей оправдание?

Но нет. Наверное, все же не оправдание, а просто хотелось знать, насколько глубоко всё сгнило. Одно дело — слабость, а другое — подпись под сделкой.

Адриан ответил раньше Грейвса:

— Селеста понимает всё, что касается её удобства.

Я сжала край листа. Бумага хрустнула.

— Вы её ненавидите.

— Да.

Без паузы. Без смягчения, и без «сложные отношения» и прочего вежливого мусора.

Я подняла глаза.

Адриан смотрел прямо.

— Я ненавижу женщину, которая вошла в дом моего брата, взяла его имя, родила его дочь, а потом позволила чужому мужчине распродавать всё, что он оставил. Тебя включительно.

Слова ударили сильно.

Но не так, как били слова Рована. Рован говорил, чтобы сделать меня меньше, а Адриан бил туда, где уже была рана, и будто нарочно не давал мне прикрыть её ладонью.

— Она моя мать.

— Знаю.

— Я не могу просто…

— Можешь, просто не хочешь.

Я встала так резко, что стул с шумом отъехал назад.

— Вы не знаете, чего я хочу.

— Знаю, чего ты боишься.

— И чего же?

— Что если признаешь её виновной, придётся признать: все эти годы ты была одна.

Тишина стала плотной.

Грейвс отвёл взгляд к окну. Очень деликатно. Но я всё равно видела, что он слышит каждое слово.

За стеклом серый двор Вейров жил своей обычной жизнью. Конюхи меняли упряжь. Стражники возвращались от ворот. Женщина в сером переднике несла ведро, ругалась на кого-то вполголоса и чуть не поскользнулась на мокром камне.

Мир не остановился от моей боли.

Да он вообще никогда не останавливается, нахал.

— Я была одна, — сказала я.

Голос вышел спокойным.

Почти.

— Просто раньше называла это семьёй.

Адриан ничего не ответил.

И впервые его молчание не давило.

Я села обратно. Медленно. Очень хотелось не выглядеть девочкой, которая сейчас расплачется, получалось так себе, но я очень старалась.