Книга До моей смерти восемь лет, страница 18 – Марина Исайр

Я не ехала в гости.

Я сбежала.

Слово неприятное. Колючее. В нём слишком много стыда. Сбежала — будто испугалась, будто не выдержала, будто проиграла.

А потом я вспомнила чёрный помост, белые перчатки палача и собственную голову, которую почти потеряла из-за того, что слишком долго пыталась быть удобной.

Нет уж.

Иногда бегство — не слабость. Иногда тело просто раньше головы понимает: пора спасаться.

Я сидела у окна, прижимая письмо Адриана к груди под плащом. Бумага уже согрелась от тела и казалась почти живой. Я перечитала письмо семь раз. Может, восемь. Потом запретила себе считать, потому что это выглядело совсем жалко.

Но всё равно хотелось достать его снова.

«Твой отец не вырастил бы трусиху».

Грубо. Почти обидно. В первой жизни я бы на этой фразе, наверное, уже расплакалась, возмутилась и сказала бы, что дядя жестокий человек.

Сейчас хотелось прижать письмо к губам.

Вот до чего доводит смерть. Начинаешь ценить людей, которые хотя бы оскорбляют честно.

Ложь в моей жизни всегда была мягкой. Она пахла мятными пастилками Рована, духами матери, дорогими перчатками Кассиана. Она говорила тихо, гладила по плечу и советовала отдохнуть.

Адриан не гладил. Даже письмом.

Он злился, требовал, предупреждал и называл вещи своими именами.

И, кажется, именно поэтому его слова грели сильнее меховой подкладки.

Напротив сидел Рис. Северный гонец пытался спать. Получалось плохо. Стоило карете подпрыгнуть на очередном камне, как он сразу открывал глаза и хватался за нож у пояса. Нож, к слову, был короткий, старый и, судя по всему, любимый. Мальчишка держался за него так, будто нож был единственным взрослым человеком в нашей компании.

Гаррет правил сам. Ещё у почтовой башни он отказался брать чужого кучера.

— Люди Берна знают лица всех наёмных возниц у северных ворот, — сказал он тогда. — Моё, к их несчастью, давно забыли.

— А к нашему счастью?

— Посмотрим, миледи.

Утешил, нечего сказать.

До первой смены лошадей мы ехали молча. Я не задавала вопросов. Гаррет не предлагал разговаривать. Рис клевал носом, просыпался, снова клевал и снова хватался за нож. В какой-то момент я даже начала ждать, когда он ткнёт им себя в бок от усердия.

Постоялый двор «У трёх вязов» стоял на границе столичных земель. Низкое здание с провисшей крышей, мокрая вывеска, лужи во дворе, две собаки у конюшни и хозяйка с таким лицом, будто она видела в жизни всё, включая беглых наследниц, и ничто уже не могло испортить ей утро.

Гаррета она узнала.

— Опять без вопросов? — спросила она, вытирая руки о передник.

— Желательно.

— Дороже.

— Знаю.

— Тогда комната на десять минут и новая упряжь. Только если за тобой тянутся неприятности, Гаррет, увози их быстро. У меня крыша течёт, мне ещё людей с мечами не хватало.

— Постараюсь не задерживаться.

Она посмотрела на меня. Недолго, но внимательно. На платье, на плащ, на кулон у горла. Потом молча дала ключ.

Я умылась ледяной водой в маленькой комнате над конюшней. Зеркало там было мутное, в пятнах, и отражение получилось соответствующее: бледная девица с дорожной пылью на щеке, тёмными кругами под глазами и выражением лица «пожалуйста, не спрашивайте, что со мной случилось, я сама ещё не решила».

Я сняла перчатку и посмотрела на ладонь.

Середину пересекала тонкая серебряная линия. Сначала казалось, будто царапина от иглы. Только царапины не светятся изнутри и не ноют так, словно кто-то привязал к пальцам невидимую нить и периодически дёргает.