Книга До моей смерти восемь лет, страница 14 – Марина Исайр

— Ты остаёшься.

— Миледи…

— Если Рован спросит обо мне, скажешь, что я плохо спала и попросила не беспокоить до позднего утра.

— Он не поверит.

— Конечно. Но ему придётся делать вид, пока не найдёт доказательства.

Она сглотнула.

— А если он накажет меня?

Я очень хотела сказать: «Не посмеет». Красиво, уверенно, по-геройски. Только Рован посмеет. В первой жизни он посмел гораздо больше.

— Если он поднимет на тебя руку или лишит жалованья, уйдёшь к Томасу. Он отвезёт тебя в безопасное место. Я верну тебя, когда смогу не только обещать, но и держать слово.

Марта опустила голову.

— Возвращайтесь, миледи.

Карета тронулась почти без звука. Гаррет знал дело. Мы выехали через служебные ворота, миновали узкую улицу за домом и свернули к старому кварталу.

Столица спала плохо.

В богатых домах окна были тёмными. В лавках уже горели слабые огни. Молочники тащили тележки, нищие грелись у стен, ночная стража делала вид, что не замечает тех, у кого нечего взять. Через щель между занавесками я смотрела на город и пыталась совместить две жизни.

Вот улица, где через восемь лет толпа будет кричать моё имя.

Вот башня суда, где подпишут приговор.

Вот арка, под которой Каэль прорвётся к площади, истекая кровью.

Каэль.

Я вцепилась пальцами в край сиденья.

До сих пор слышала его голос. Не постоянно. Волнами. Стоит отвлечься — и вдруг снова: «Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни».

Не знаю, что было больнее: сами слова или тот факт, что он был прав.

Он видел больше, чем я. Ждал. Отступал. Наверное, злился. Может, презирал меня за слепоту. А может, только себя — за то, что не вмешался раньше.

Последним звуком моей смерти стал его крик.

Не голос мужа. Не плач матери. Не шёпот Ливии.

Его крик.

Карета качнулась на повороте, и я ударилась плечом о стенку.

— Всё в порядке, миледи? — спросил Гаррет с козел.

— Да.

Нет.

В порядке не было ничего. Но живые должны заниматься делами, которые можно изменить прямо сейчас.

Сначала письмо.

Старая почтовая башня стояла у северного выезда из столицы. Когда-то здесь проверяли гонцов с перевалов, потом построили новые ворота, дорога сместилась, а башню оставили сторожам, крысам и тем, кто любил дела без свидетелей.

Гаррет остановил карету за складом муки.

— Дальше пешком, миледи. У башни люди.

— Сколько?

— Двое у ворот. Один на лошади ближе к дороге.

— Люди Берна?

— Похожи на тех, кто получает монеты и не спрашивает, чья кровь потом на камнях.

Я накинула капюшон.

— Гонец уже прибыл?

— Нет. С севера обычно спускаются после рассветной смены ветра. У нас четверть часа. Может, меньше.

Мы вышли.

Холод ударил в лицо. Не зимний, а северный — сырой, колючий, до странности родной. Я вдохнула глубже и вдруг почувствовала, как под кожей шевельнулась магия.

Слабая.

Но живая.

Магия Вейров не была яркой. Мы не поднимали стены огня и не лечили смертельные раны одним прикосновением. Наша кровь помнила клятвы, печати и границы. Умела узнавать подмену. Умела держать слово так крепко, что слово становилось силой.

В первой жизни магия уходила из меня медленно, как вода из треснувшей чаши.

Сейчас тонкая серебряная нить потянулась от кулона к северной дороге.

Письмо шло ко мне.

Настоящее.

— Миледи, — шепнул Гаррет. — Сюда.

Мы обошли склад и вышли к задней стене башни. В камне виднелась узкая дверь, почти скрытая плющом.