Книга Осколки вечности в Академии Судьбы, страница 118 – Елена Княжина

И тело… тело тоже все помнило. Куда лучше головы.

— Да.

Ровный тон никак не вписывался в ту картину, которая мне воображалась раньше.

— Меня просветили, — добавил, чтобы я окончательно растерялась.

Судьба-богиня, кто?

Как будто новость о моей беременности печатали на первой полосе «Трибьюн», а я, пока торчала в индийской клетке, пропустила выпуск.

— Кто? — выдавила из себя.

— Так важно? Будем считать, что леди Анабель, давно почившая, — он шумно хмыкнул, раздувая мои волосы в стороны. — Впрочем, там целая очередь выстроилась из вестников… Арри был третьим. Или четвертым.

— И?

— И он пытался выклевать мне глаза… за оставленного птенца… или за подставленного птица… Я не особо разобрал за воплями Джильберты, — бурчал Валенвайд.

— Мое «и» было не про Аарона, — пропыхтела, ерзая на каменных коленях вампира.

— И… завтра ты будешь на свободе, Вероника, — угрюмо промычал Эрик, пряча сдавленный вой в моей макушке. — Нежным розам нужен солнечный свет. Тепло. Мягкая постель. И нормальная еда.

— У этой розы появились шипы… — призналась я, не то вздыхая, не то зевая.

— Они всегда были. Крошечные аккуратные иголочки, что намертво впиваются в сердце, — прошептал Эрик, разыскивая их под волосами. — Подросли? Славно. И еще подрастут. Красивые розы должны уметь защищаться от чудовищ.

Сон требовал меня к себе. Мышцы обмякли, тело расслабилось. То ли вампирская кровь тому причиной, то ли близость Валенвайда вселяла в меня покой. Я забыла, как злилась. Забыла, как возмущалась. Наверное, завтра утром все вспомнится четче, ярче… А пока…

За последние дни моя разбитая память собралась, точно витраж из пестрых осколков. Крошечные фрагменты соединились в полноценную картину. Важную, нужную: наш ребенок был зачат в любви. Да, без воли, да, без памяти… Но ненависти во мне не было, как и обиды.

В любви такой сильной, невыносимой, что больно делалось. И не мне одной.

Но я не спешила делиться с Эриком выводами. Просто сидела у него на руках, прижавшись к грязной, пыльной рубашке, заляпанной тролль знает чем, и каждую секунду напоминала себе: это не сон. Это реальность. Моя, его… Наша.

— Завтра снаружи будет чудесный день, — хрипел он над моей макушкой. — Ты согреешься. На щеки вернется румянец. А пока спи, ягодка. Я посижу с тобой до рассвета. Соскучился невыносимо.

А потом? Какой у него план? Неужели он собирается подняться наверх и встретиться с отцом? Нет, нет, это абсолютно лишнее… Затея глупая и дурная!

— Вы пришли сюда, чтобы?..

— Я всю жизнь шел к тебе, куколка. И это была чертовски долгая жизнь, — бормотал он, не вслушиваясь в вопросы. — И то, что я сотворил по пути…

— Вы это натворили, потому что любите меня, да?

Мне нужно было услышать это в реальности, а не выковыривать по клочкам из путанных снов. Расставить в наших отношениях все точки и закорючки.

— Да. Да, Вероника… Как можно сомневаться? Я же весь месяц твердил о чувствах, в которые вляпался с головой. Говорил это утром, днем, ночью… Вбивал в кожу выдохами, вталкивал в рот поцелуями, — хрипел Валенвайд. — А потом попросил забыть. Твой разум не помнит, но тело… оно не должно ни секунды сомневаться, Вероника. Мои чувства останутся с тобой навсегда.

— Анна Николаевна нейтрализовала действие Ублиума, — призналась ему. — Я вспомнила почти все. Только этими снами и спасалась здесь, в темноте.