Книга Осколки вечности в Академии Судьбы, страница 113 – Елена Княжина

— Иногда приходится делать непростой выбор, — задумчиво признался Карпов, массируя жене дрожащее плечо и отхлебывая сбор прямо из стеклянного горла. — Хочется на мгновение стать оранжерейным цветочком и ничего не решать.

— И на ручки? — грустно улыбнулась Ани.

— И на ручки. К жене, — покивал охотно, сгибаясь над креслом. — И в кровать.

А лучше в тот тихий домик на побережье Бретан-Глоу. Когда все закончится, он первым делом схватит супругу в охапку и отвезет туда. Анна будет нежиться на постели и жадно вдыхать запах моря из открытого окна, пока Андрей варит кофе и разжигает камин…

— А без Раскова никак?

— В этой партии важен каждый шаг. Каждый игрок, — проворчал Андрей, согревая любимые губы ровными выдохами. — Если разыграем все точно, по нотам, то освободим всех. Почти без жертв. И не только, Ани… не только…

Андрей зарылся пятерней в черные волосы, нащупал ее затылок. Притянул к себе жену, все еще пахнущую первоцветами, талым снегом и неприятностями, и ласково клюнул в висок. И в щеку. И опять вернулся к губам.

— Если у нас получится, то одним злом в мире станет меньше.

Вероника

— Не шевелись! Посиди со мной. Дай послушать твое сердце, — хрипло потребовал Эрик, укладывая меня грудью на свое бесстыдное ухо. — Ох, как оно грохочет…

Взволнованно запыхтев, я выпуталась из захвата и нырнула к нему под руку. Прижалась к голой вампирской груди, замерла, надеясь услышать хоть намек на стук.

Пусто. Его сердце даже не тренькало! В последнее время с ним это случалось все чаще.

Мое же глупое сердечко проламывало грудную клетку с восторгом молодого камнехвоста, впервые заимевшего роговые наросты на лбу.

— Это невыносимо, — промычал Валенвайд, мягко отстраняя меня от себя.

Я озадаченно переместилась в кресло и накинула на плечи тонкий халат. Что значит невыносимо? А когда полчаса назад он творил со мной всякие бесстыдства и непотребства — «выносимо» было?

Чем больше дней и ночей мы проводили в логове арканов, тем молчаливее становился Эрик. Его лицо темнело, наморщенный лоб загружали горькие мысли. Губы тревожно поджимались — вот как сейчас, — и Валенвайд отстранялся, отступал в тень.

— Мне не нравится, когда ты такой, — сообщила ему, выискивая знакомый силуэт в сгустке темноты.

Камин давно потух, луна сбежала за хмурую тучу, в окна заглядывали лишь блестящие капельки звезд.

— Сам себе не нравлюсь, ягодка, — согласился он и, дернувшись, скинул сгусток ночи с напряженного голого плеча. — Я все время думаю о том, что совершил ошибку. Видит тролль, не первую в своей жизни. Но самую горькую.

— Какую?

— Все зашло слишком далеко. Я не уверен, что смогу, — покаялся мрачно. — Как отпустить тебя, ягодка? Как? Но еще более невыносима догадка, что тогда… месяц назад… ты еще была способна меня простить. Не сразу, со временем. Годы лечат… так говорят. Теперь уже не узнаем, да?

Годы? Годы без него? Он совсем спятил на своей заячьей диете?

Я нервно подалась вперед, затянула пояс и вошла в чужую тень. Нащупала знакомый рельеф — беззвучный и, казалось, что бессердечный.

— А я идиот. Не хотел ждать, боялся, что боль отравит твое чистое, настоящее чувство. Такое вкусное, такое звонкое, — хрипел он надсадно. Но более не отталкивал, прижимал к себе. — Теперь понимаю — отравит его не боль утраты, а все, что я натворил позже. Дрянная была затея.