Книга Папа для моих дочерей, страница 27 – Ева Шах

Потому что я и сама так о себе думала.

Однажды поздно вечером, когда девочки уже спали, а Мирон все еще не вернулся из офиса, я зашла в их комнату и долго просто стояла у кроватей. У Ники под щекой был зажат мишка, Лика спала, раскинувшись звездой и сбив одеяло к ногам. Я накрыла ее, поправила волосы, провела пальцами по теплому лбу — и вдруг поймала себя на том, что плачу. Не красиво. Не молча. А так, как плачут люди, у которых наконец заканчиваются силы притворяться.

Я села на пол между кроватями, обняла колени и разрыдалась в темноте.

Там меня и нашел Мирон.

Он вошел тихо, но я все равно услышала его шаги. Правда, уже не успела ничего спрятать. Ни лицо, ни слезы, ни свою жалкую позу человека, который окончательно сломался.

— Полина, — сказал он очень тихо.

Я даже не подняла голову.

— Уйди.

— Нет.

— Уйди, пожалуйста.

Он не ушел. Подошел ближе. Присел рядом на корточки. Потом просто сел на пол. Как будто руководитель большой фирмы, человек, который привык командовать, контролировать и держать весь мир за горло, не видел ничего унизительного в том, чтобы сидеть ночью на ковре рядом с плачущей женщиной.

— Скажи мне, — произнес он.

— Нечего говорить.

— Тогда плачь. Я посижу.

От этого стало только хуже. Еще больнее. Потому что в его голосе не было жалости. Только присутствие. И от него хотелось уткнуться в него насмерть.

— Я ненавижу себя, — выдавила я наконец. — За то, что не знала. За то, что не почувствовала. За то, что позволила так себя обмануть. За то, что теперь, когда все всплыло, я все равно думаю о себе, а не только о них.

— Это неправда.

— Правда! — прошипела я сквозь слезы. — Потому что мне больно не только за них. Мне больно за себя. За все, что у меня украли. За все, что я могла бы иметь. За то, что теперь мне страшно даже радоваться, потому что я будто ворую чужое счастье.

— Чужое? — Он резко повернулся ко мне. — Ты в своем уме?

— Нет! — срываюсь я. — Я вообще уже не знаю, в чьем уме живу последние недели! В своем? В твоем? В прошлом? В вине? В любви к ним? В страхе? Во всем сразу! Я как будто собираю себя по кускам и каждый раз нахожу новую трещину.

Он вдруг обхватил мое лицо ладонями. Жестко. Так, чтобы я никуда не отвернулась.

— Посмотри на меня.

Я не хотела. Но посмотрела.

— Ты никому ничего не воруешь, — произнес Мирон четко. — Эти дети твои. И мои. Их у тебя украли тогда. А не сейчас ты у кого-то что-то отнимаешь. Разницу чувствуешь?

— Но…

— Никаких «но». Если ты еще раз назовешь себя чужой матерью, я сам тебя задушу. Потому что это уже не скромность и не вина, а издевательство над собой. И над нами.

— Над вами?

— Да. Над нами, — повторил он, не отпуская меня. — Надоела уже эта твоя привычка ставить себя за скобки, как будто ты временная.

Я смотрела на него сквозь слезы и не верила, что это происходит на самом деле. Что этот тяжелый, жесткий мужчина сейчас злится не на мои эмоции, а за меня. И в его злости нет ни капли раздражения на мою слабость. Только ярость на все, что меня до нее довело.

— Почему ты вообще меня терпишь? — спросила я надломленно.

Он выдохнул. Чуть закрыл глаза, а потом прислонился своим лбом к моему.

— Потому что ты мой человек, Полина. И я уже не умею без тебя.

И вот после этого я окончательно перестала сопротивляться. Просто уткнулась лицом ему в шею и разрыдалась уже по-настоящему, без остатка. А он обнимал, гладил по волосам и спине и сидел рядом столько, сколько нужно.