Книга Папа для моих дочерей, страница 25 – Ева Шах

Мирон смотрел на меня, не отводя глаз. Ни разу не перебил. Даже не дернулся. Только челюсть сжалась сильнее.

— Это все? — спросил он тихо.

— Нет. Но пока хватит.

Он подошел ближе. Очень близко. Настолько, что я почувствовала жар его тела раньше, чем он ко мне прикоснулся.

— Я не умею по-другому, — сказал он. — Не умею быть мягким там, где вижу угрозу. Не умею отдавать контроль, когда дело касается тех, кого люблю. Не умею красиво говорить и врать тоже не умею. Если бы я сказал тебе правду раньше — ты бы рванула туда одна. Или возненавидела бы меня до того, как я успел хотя бы что-то для тебя сделать. И я выбрал не лучший вариант. Я выбрал рабочий.

— Вот именно, Мирон. Рабочий. А я не дело.

— Ты уже давно не дело.

Это прозвучало так просто, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Тогда что я?

Он не ответил сразу. Вместо этого протянул руку, убрал прядь волос с моего лица и только потом произнес:

— Проблема. Зависимость. Женщина, без которой мои дочери уже не дышат так, как раньше. И я, видимо, тоже.

Я хотела ответить колкостью. Правда. Хотела упростить этот момент, оттолкнуться от шутки, потому что серьезность между нами всегда пугала сильнее, чем скандал. Но не смогла.

Потому что он не играл.

Я видела.

— Ты мог бы говорить это почаще, — прошептала я.

— Ты могла бы не доводить меня до состояния, в котором я начинаю говорить такие вещи.

— Это уже мое профессиональное, — сказала я.

И только тогда он усмехнулся. Едва заметно.

Потом сделал еще полшага. И поцеловал меня. Не жадно. Не так, как в первый раз. И не как на кухне, когда нас снесло друг к другу, будто мы оба летели с обрыва. А мягко. Тепло. С тем редким чувством, от которого в груди не взрыв, а расплавленный свет. Я сама прижалась ближе, обняла его за шею и позволила поцелую углубиться.

— Я ненавижу, когда ты молчишь, — прошептала я ему в губы.

— А я — когда ты отступаешь.

— Значит, будем мучить друг друга дальше?

— Видимо, да.

Я положила лоб ему на плечо и вдруг поняла, что, наверное, это и есть наша форма мира. Мы не станем легкими. Не будем правильными. Не превратимся в пару, которая гладко обходит углы. Мы будем цепляться, спорить, ранить и тут же латать раны. Но пока мы оба не хотим уходить — это еще можно назвать надеждой.

--

Мирон

Я давно не испытывал такого спокойствия, как в те несколько дней после сцены на кухне. Не счастья — до него мне всегда казалось слишком далеко. Именно спокойствия. Полина перестала смотреть на меня так, будто вот-вот всадит вилку в глаз. Девочки окончательно приняли ее как часть своей ежедневной вселенной. Дом наполнился звуками, запахами, привычками, которые я раньше считал раздражающим шумом, а теперь начал замечать как жизнь. Она пекла утром сырники и ворчала, когда Лика тащила из теста сырые куски. Ника приносила ей из сада кривые желтые цветы и клала прямо на разделочную доску. Полина ругалась, но потом ставила их в стакан. Я сидел с кофе и ловил себя на том, что смотрю на это слишком долго.

Наверное, именно поэтому удар пришел особенно точно.

Мне позвонили из охраны кафе. Новый объект Полины я лично поставил под наблюдение, не афишируя этого. После истории с бывшим мужем и клиникой я уже никому не верил на слово. И вот теперь дежурный голос спокойно доложил: