Книга Папа для моих дочерей, страница 16 – Ева Шах

Сначала я думал, что мне просто кажется.

Потом увидел даты.

Потом подписи.

Потом внутреннюю пометку о корректировке карточки пациента.

И понял.

— Это кто оформлял? — спросил я.

Архивист нервно потянулся за водой.

— Тогда был очень мутный период. Менялись сотрудники, менялся руководитель отделения, был завал по программам. Официально все чисто. Но... некоторые операции проводились слишком быстро. Деньги шли наличными. Женщина, которая числилась реципиентом, приходила со своим врачом напрямую, без общей очереди…

— Имя.

Он назвал имя врача. Я его помнил. Именно этот ублюдок вел нас с бывшей женой почти весь протокол.

— А реципиент?

Он опустил глаза.

— По документам — ваша супруга.

Мне показалось, что комната стала меньше. Воздуха тоже стало меньше. Все внутри во мне, от позвоночника до зубов, сжалось в одну раскаленную, звериную точку.

— То есть моя жена знала, — уточнил я.

— Я не могу утверждать, что знала всю схему. Но факт подмены маршрута материала без заинтересованности одной из сторон маловероятен.

Я встал.

Стул сзади скрипнул так, будто сейчас развалится.

— И вы четыре года молчали?

— Мы не знали…

Я рассмеялся. Низко. Хрипло. Без звука почти.

— Вы все знали. Просто надеялись, что никто не полезет в архив.

Он не ответил. И правильно сделал. Потому что еще слово — и я бы реально ударил его. А мне это было не нужно. Мне нужны были бумаги.

Я забрал копии, оставил деньги, потому что в нашей стране быстрее всего люди вспоминают подробности после хорошей финансовой стимуляции, и уехал.

Но главная проблема ждала меня не в клинике.

Она спала у меня дома.

В соседней комнате.

И понятия не имела, что ее жизнь сейчас переворачивается так, как ни один человек добровольно не выдержал бы.

Я не знал, как сказать ей.

Вообще не знал.

Сказать утром? Сломать ее сразу? Подождать подтверждения? Сначала проверить детей? Сначала получить ДНК? Сначала закрыть все юридически?

Любой вариант выглядел чудовищно.

Потому что, если все подтвердится, Полина получит не просто шок.

Она получит сразу все: украденное материнство, предательство бывшего мужа, чужую ложь, мои четыре года с ее детьми — и необходимость как-то жить после этого дальше.

А я должен буду стоять рядом и смотреть ей в глаза.

И заслужить право, чтобы она не вычеркнула меня вместе со всеми остальными.

--

Полина

Плохие новости всегда приходят в те дни, когда тебе начинает казаться, что ты уже немного вынырнула. Именно это и случилось со мной.

После звонка из клиники Мирон стал еще более закрытым. Не грубым — хуже. Внутренне отсутствующим. Он продолжал работать, разговаривать с детьми, проверять почту, есть то, что я готовила, даже спорить со мной по пустякам, но я видела: часть его уже где-то в другом месте. В документах. В прошлом. В какой-то информации, которую он пока не хотел мне отдавать.

Я терпела сутки.

Потом еще полдня.

Потом не выдержала.

Это произошло вечером, когда девочки рисовали в игровой, а Мирон стоял на кухне у кофемашины, с чашкой в руке, в черной рубашке с закатанными рукавами и с таким лицом, будто уже неделю не спал нормально.

— Хватит, — сказала я с порога.

Он поднял голову.

— Что именно?

— Не делайте вид, что не понимаете.

— Полина…

— Нет, — я подошла ближе. — Либо вы говорите мне, что происходит, либо я сама еду в эту клинику и вытряхиваю из них правду. Выбирайте.