Книга Папа для моих дочерей, страница 14 – Ева Шах

--

Полина

На третий день в доме Мирона я совершила ошибку, которую сама себе не простила бы еще месяц назад: почувствовала себя на своем месте.

Это случилось не резко. Не в одну секунду. Просто утром я проснулась не в панике, не с мыслью «где я» и не с привычным тяжелым камнем в груди, а от того, что за дверью кто-то шепотом спорил. Я открыла глаза и узнала два голоса. Потом в комнату ввалились Лика и Ника, каждая со своей версией, почему именно сегодня нужно завтракать блинами, а не кашей. Потом мы вместе пошли на кухню, потом я ставила тесто, потом они мешали, потом Мирон зашел сонный, небритый, злой и домашний, а я почему-то не вздрогнула и не собралась внутренне. Просто сказала: «Кофе на плите. Блины будут через пять минут». И только потом сообразила, насколько это звучит… по-семейному.

Мне нужно было насторожиться.

Но я не смогла.

Мы с девочками съездили в парк, потом за продуктами, потом рисовали дома, потом учились различать опасные продукты по цветным карточкам. Я всерьез влезла в их режим, меню, привычки. Составляла списки, разбирала полки, меняла баночки местами, чтобы детям было легче ориентироваться, пересобирала кухню под безопасное питание. Мирон сначала только молча наблюдал. Потом начал задавать вопросы. Потом спорить. Потом ловить себя на том, что спорит уже не ради контроля, а просто потому, что ему со мной это, кажется, нравилось.

Беда пришла вечером. Как всегда, без стука.

Мне позвонили с незнакомого номера. Я обычно такие не брала, но в тот момент отвлеклась, подумала, что это по работе, и ответила.

— Полина? — голос мужской, спокойный, чужой.

— Да.

— Вас беспокоят из клиники «Репродукт-Лайн». Хотели уточнить, готовы ли вы подъехать для подписания некоторых архивных бумаг. Возникли вопросы по старым документам.

Я застыла.

Мир вокруг на секунду сузился до трубки у моего уха.

— Каких еще бумаг?

— Нам бы удобнее было обсудить это лично.

— Что за документы?

— Это касается материалов, переданных вами после операции… — мужчина запнулся, будто понимая, что сказал лишнее.

— Каких материалов? — мой голос прозвучал уже слишком резко.

— Я… думаю, вам лучше подъехать.

Я сбросила звонок и еще секунд десять смотрела на темный экран телефона.

Потом медленно подняла голову.

Мирон стоял в дверях кухни.

Он явно слышал не все. Но достаточно, чтобы заметить: что-то случилось.

— Кто звонил?

Я не ответила сразу. Потому что внутри уже нарастало то странное, ледяное предчувствие, которое бывает перед плохими новостями. Не просто плохими. Теми, после которых жизнь делится на «до» и «после».

— Из клиники, — сказала я.

Он напрягся мгновенно. Я увидела это по лицу. По плечам. По тому, как он закрыл за собой дверь.

— Из какой именно?

Я назвала.

И в эту секунду он стал другим.

Не злым. Не холодным. Хуже.

Слишком собранным.

— Что им нужно? — спросил он.

— Какие-то старые архивные бумаги. После операции. — Я уже сама слышала, как нелепо это звучит. — Не понимаю. Я все давно подписывала.

Он подошел ближе.

— Текст звонка воспроизведите дословно.

Я моргнула.

— Вы сейчас серьезно?

— Более чем.

Я повторила все, что услышала. Чем дальше говорила, тем сильнее менялось его лицо. Мирон слушал не как мужчина, не как собеседник, а как человек, у которого в голове на скорости складывается цепочка, от которой кровь должна стынуть.