Книга Искатель, 2010 №4, страница 94 – Василий Щепетнев, Виталий Забирко, Владимир Соколов, и др.

Потом Елочкин сорвался. В ажиотаже загонял в темницу каждую из своих сущностей. По очереди. Авось! Заточение Феди-Жадного подвигло Елочкина раздать уличным попрошайкам полученную в тот день зарплату. Тестовое избавление от Феди-Лентяя чуть не довело до нервного и физического истощения. Арест сдерживающего творческие порывы Разумника едва не закончился членовредительством — вдруг захотелось отрезать себе ухо и вкусить радость свободного падения с крыши.

Елочкин был в отчаянии. Феофан Аргиросович — в ярости.

— Пегас-дистрофик! — вопил он, высекая из ковра золотые молнии. — Я не могу за каждым чихом таскать тебя в заоблачные выси! У меня нет на это сил! Мне нужен гений!

С антресолей за происходящим боязливо наблюдал Пшик. Когда дрожащий от негодования Феофан выскочил через вентиляционную шахту, пегасик вылез из своего укрытия и подковылял к хозяину. Ткнулся носом в безвольно свесившуюся с подлокотника руку.

— Федь, давай ему какой-нибудь стишок напишем. Пусть лопает, что дают. Ресторан у нас, что ли? Только Сентиментального выпусти, а? Он там, в подвале, так переживает...

Впервые за многие месяцы Елочкин не думал, кого бы убить. Феди расслабились и наперебой советовали, что следует вписать в ложащиеся на лист строчки. Особенно старался амнистированный Сентиментальный. Свет настольной лампы пригревал щеку, льнул к уху. В тишине негромко урчал Пшик.

К утру ночные откровения оформились в рифмы: что-то про одинокую сосну на утесе, про ласку плюшевого пледа и даже про Изольду — как ни поверни, а чудное ведь мгновение, когда поводит она на Федю раскосыми и алчными очами.

Выполнивший свой долг Пшик похрапывал на антресолях. Федя встал, потянулся, раздернул тяжелые шторы. Заспанное солнце вставать не желало, жалось алым боком к согретому зарей горизонту. Федя засмеялся. Ему было хорошо. Так хорошо, что никакими стихами не описать. Во всяком случае, он точно не смог бы. Рядом топтались Феди. Они похлопывали Первоисточник по плечам, переругивались, выясняя, что из написанного гениальней. Никого из них убивать не хотелось.

К полуночи явился Феофан со своим извечным вопросом: — Ну?

Елочкин отрицательно помотал головой.

— Не могу, Аргиросыч, не проси.

— Как так не можешь?! — Феофан попятился. — Да ты... Какому графоману сам Пегас такое предлагает?!

— Не могу, — повторил Федя. — Убью кого-то из них, — он махнул в сторону присмиревших сущностей, — меня самого не станет.

— Я ж из тебя гения выковать хочу, не веревку с мылом в руки сую!

— Да не гений я, — Елочкин виновато пожал плечами. — И пегасик у меня комнатный. Зато он меня сам выбрал. Понимаешь? Не купленный. И заточить он меня под себя не пытается.

Глаза Феофана метнули искры. Он силился что-то выкрикнуть, шкура зябко подергивалась. Неожиданно запал его стал гаснуть, вздыбленные уши поникли.

— А как же я? — проблеял он жалобно. — Я же...

Елочкин засуетился, торопясь утешить Пегаса:

— Ты днями все на Олимпе пропадаешь. У родни. Тебе среди людей бы побегать, а не с Зевсом сокрушаться — О tempora, о mores!

— Бегал уж, — хныкнул Пегас. — Видел вон ваших... Кролики с хряками — предел мечтаний. Доходные зверюшки, не то что я.

Федя расхохотался:

— К нам-то те приходят, кто намерился прикупить себе пегасика-другого. Вложение капитала с последующим ожиданием дивидендов. Бизнес! Есть у меня другое предложение...