Книга Искатель, 2010 №4, страница 15 – Василий Щепетнев, Виталий Забирко, Владимир Соколов, и др.

— Хорошо. Значит, прочитал этот человек свое заклинание, и что дальше?

— Ничего. Скрылся в толпе.

— Кремлевские его не преследовали?

— Кремлевские нас охраняли. Ловить безумных артистов — еще чего.

— Вы думаете, это был безумный артист?

— Во всяком случае, думала тогда.

— А когда этого человека вы увидели в следующий раз?

— Я уже сказала — больше я его не видела.

— Наяву, понятно. А во сне?

— Во сне... Во сне я его вижу каждую ночь, — сказала товарищ Зет.

— Значит, каждую ночь... — Арехин не стал напоминать прежние слова Лии Баруховны. — И что он каждую ночь себе позволял?

— Ничего особенного. Придет, посидит, расскажет и покажет историю, прямо как в синеме, — и уйдет.

— А какие истории он показывал?

— Обыкновенные, революционерские. Каторгу, на которой мерзнут и гибнут от непосильного труда большевики. Застенки. Пытки.

— А еще что?

— Ничего иного. Пытки и застенки.

— А пытают в застенках — вас? Или ваших близких?

— У меня нет близких, если вы имеете в виду кровное родство. Революционеры — вот мои близкие. Их и пытали, не меня. Я просто при этом присутствовала — бесплотно, безопасно. Во сне... Во сне мне казалось все ясным, логичным, что все происходящее сегодня и является причиной тех кошмаров. Но стоит проснуться, и понимаешь абсурд виденного.

— Почему же абсурд? И каторга была, и застенки...

— Да уж это я лучше вас знаю, поверьте на слово.

— Верю. Но почему все-таки абсурд?

— Потому что пытали революционеров тоже большевики, коммунисты, — товарищ Зет понизила голос. — У них в кабинете даже портрет товарища Дзержинского висел.

— Это еще полбеды — портрет. Вот если бы сам Феликс...

— Вам смешно?

— Нет, нисколько. Просто кажется, что вам — страшно. Запугал-таки вас этот волхв Дорошка. Конечно, сны беспокойные, но ведь и время такое. А что до пыток, до казней — Робеспьера ведь тоже не роялисты казнили, а свои же товарищи по революции. Вам все это хорошо известно, вы опасаетесь подобного поворота событий, отсюда и кошмары.

— Странно только, что кошмары снятся всем нам — тем, кто входил в комиссию по оценке картин и видел этого актера, или кто он на самом деле есть.

— И всем — одинаковые?

— В чужую голову не влезешь, если ты не волхв Дорошка. Или не следователь московского уголовного сыска. Я ведь не собиралась вам ничего рассказывать, а вот разболталась.

— Ничего, ничего. Ведь вы никого не оклеветали, даже не рассказали ни о ком, лишь снами поделились. И теперь вам будет легче.

— Вы думаете?

— Полагаю. — Арехин заметил, что товарищ Зет не отрицает, что сны для нее — тяжесть. Груз. — Хотя, возможно, и не сразу. Но этот Дорошка обещал давать спасительные советы. Давал?

— Еще нет. Не время, говорит. Разве что проверить потайной сейф, хотя в чем здесь польза для меня — не знаю.

— Ну, все-таки. Могли бы сделать выводы.

— Выводы-то я сделала, будьте покойны.

— А кто вместе с вами решал судьбу третьяковских картин? Какие оставить, а какие по музеям раздать, в запасники или вовсе с аукциона заграничным любителям русского искусства продать?

— Я как-то не помню...

— Полноте, вы только что уверяли, что запоминаете кучу чисел, а тут — несколько знакомых вам фамилий. Нет, не хотите, не называйте, я могу спросить у Луначарского или попрошу Ильича, пусть распорядится. Но это придаст делу официальный ход.