Книга Восхождение, страница 84 – Николас Биндж

— Боюсь, не совсем вас понимаю.

— Страсть к открытиям – больше, чем тщеславие. Научные открытия имели прямую связь с судьбой страны, в которую мы верили. Советский Союз поднялся из кромешной тьмы, холода и опустошения. Мы с каждым годом открывали нечто новое, делали удивительные вещи… Помню, как Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе – мне тогда было тридцать четыре. Я подумала: это судьба не только моего народа, а вообще всех людей на земле – стремиться к чему-то большему.

— Но каков логический финал? Знать все на свете?

— Никакого финала нет, – покачала головой Полина. – Это непрерывная, вечная история. Она о том, как завтра стать лучше, чем мы были вчера, вот и все. Продолжать катить камень в гору. Я здесь, потому что я часть этой концепции. Надеюсь, наши открытия на горе сделают мир лучше и в научном, и в идеологическом смысле.

— Ради этой цели вы идете на риск? Ставите над собой эксперименты?

— Знаете, в двадцатых годах Богданов провел над собой эксперимент по переливанию крови, чтобы изучить ее целебные свойства. Илья Мечников привил себе бациллу холеры и стал пионером в области иммунологии. Стремление к личной безопасности не отменяет необходимости. Прогресс – штука нелегкая, но необходимая.

— Необходимая для кого? Для Советского Союза? Или для всего человечества?

Полина глубоко и печально вздохнула, однако прямо на мой вопрос не ответила.

— Видите, у меня есть свои причины. А вот зачем здесь вы?

Я взял паузу. В голове у меня закрутились самые разные объяснения, ни одно из которых я не решался произнести вслух.

Пытаюсь не дать погибнуть бывшей жене… Хочу себя чем-то занять, не дать себе совсем расклеиться…

— Видите ли, я и сам точно не знаю.

— И все равно вы чувствуете, разве нет? – В ее глаза вернулся яростный блеск. – Чувствуете тягу, потребность идти выше?

— Д-да. Кажется, есть нечто в этом духе.

Полина кивнула, словно получила подтверждение собственной теории, и, ускорив шаг, вырвалась вперед, дав понять, что разговор окончен.

Я брел за ней в наступившей тишине, сознавая, что не могу выбросить из головы некоторые ее заявления. А вот вам стыдиться нечего… Стыжусь ли я? Вероятно, да, но не интеллекта, которым обладаю, а того, как с ним обошелся. Ну что ж, порой приходится чего-то стыдиться. И порой для стыда имеются веские основания.

Я вспомнил один спор с Санти. Наверное, ему тогда было лет десять-одиннадцать. Я перевелся в Имперский колледж – все там же, в центре Лондона. Занял должность исследователя в области экспериментальной физики. Тогда как раз появился большой интерес к механизму Хиггса и лежащим в его основе свойствам массы и гравитации, и я очутился в самом эпицентре изучения открытых Хиггсом эффектов.

Работа занимала все мое время днем, а иной раз захватывала и ночи. Санти и Наоко я в этот период видел мало, но, если чудом оказывался свободен, мы использовали такие случаи на полную катушку. Брали Санти на долгие прогулки, благо лето выдалось восхитительное и даже жарковатое. Он рос и становился крепче и увереннее в своих физических возможностях, хотя все равно оставался худеньким мальчиком. Иногда Санти сильно уставал, и тогда я сажал его себе на плечи. Каждый раз поражался – как же мало он весит, словно пушинка… Прогуливаясь, мы спорили о всяких глупостях и получали от этого удовольствие. Возвращаясь домой, ели сырую рыбу, замаринованную в мирине с имбирем. После ужина я укладывал Санти в кровать, а Наоко, покачивая головой, слушала, как мы сочиняем длинные глупые истории с миллионом персонажей – про великанов, котов и крошечных собачек с огромными головами.