Книга Восхождение, страница 61 – Николас Биндж

Наоко неизменно настаивала, что он должен знать свои корни. Она скучала по работе в больнице, хотела помогать людям – я видел это невооруженным глазом. Когда я предлагал выйти на полставки, Наоко отказывалась, взамен еще плотнее окружая Санти любовью и заботой. Необычайно важно, говорила она, чтобы мальчик не терял связь с прошлым. Наоко читала ему книги о Чили и о чилийских традициях. Они вместе учили короткие фразы и слова на испанском, однако мне всегда казалось: уроки эти приносят Санти больше вреда, чем пользы. Как раз тут на него и начинали давить наши ожидания. Слишком большая ставка…

В галерее изобразительных искусств на тебя никто не смотрит – ты приходишь сюда ради искусства, атмосферы. Не ты объект внимания. От тебя ожидают лишь, что ты будешь вести себя тихо, наслаждаясь созерцанием. Подобный вариант устраивал нас обоих.

По выходным я брал Санти в Галерею Курто, показывал ему импрессионистов. У нас выработался собственный тайный язык. Время от времени Санти дергал меня за рукав. Я опускал на него взгляд и замечал, что он полностью поглощен картиной. Через несколько секунд он коротко и твердо кивал: понравилась. Очень понравилась.

Я примечал такие картины. Среди них были «Гора Сент-Виктуар» Сезанна, «Закат в Иври» Гийомена и «Впечатление. Восходящее солнце» Моне. Санти не нравились полотна с изображением людей, разве что фигурки были выписаны далеко на заднем фоне либо их очертания намеренно размыты.

Мы покупали в сувенирном магазине иллюстрированные подарочные издания об истории импрессионизма и, вернувшись домой, вместе их листали. Санти просматривал издания с жадной одержимостью, и я, глядя на него, порой не мог удержаться от улыбки. Потребовалось всего несколько месяцев, и девятилетний мальчик, неразговорчивый и замкнутый, сумел бы рассказать о европейском импрессионизме больше, чем какой-нибудь музейный гид.

Однажды мы зашли на заинтересовавшую меня выставку, посвященную геометрии в произведениях искусства. Я как раз поступил в заочную аспирантуру по теоретической физике и очень увлекался вопросами человеческого восприятия фигур и форм нашего мира. Санти не слишком понимал все эти резкие линии и абстрактные углы, однако я решил показать ему один холст.

Он долго смотрел на большое, сразу бросающееся в глаза полотно с изображением безумной мешанины скошенных форм и контуров, наплывающих друг на друга в бешеном геометрическом ритме.

— Что это, папа?

— Это гиперкуб, – ответил я. – Художник показывает, как выглядел бы куб в четырех измерениях. Одна из моих любимых тем.

Санти в замешательстве нахмурил лоб.

— Разве может быть четыре измерения?

— О да, может быть и больше. Насколько нам известно, количество измерений бесконечно. Мы их не видим, но это не значит, что они не существуют.

— Если не видим, откуда тогда о них знаем?

— Видишь ли, Санти… Я сравнил бы это знание с любовью или даже с Богом. Ты ведь их тоже не видишь, порой не можешь описать, и все равно они реальны. Они есть, потому что затрагивают наш мир, на многое влияют. Естественно, на картине настоящий гиперкуб не нарисуешь, это лишь двухмерное его изображение, однако порой лучший способ передать неосязаемое – представить его символически.

— Как маленькие черепашки, которых вырезает мама?