Книга Восхождение, страница 60 – Николас Биндж

— Зачем ты их делаешь? – однажды спросил я после того, как Наоко, позабыв обо мне, трудилась целый вечер.

— Ты ведь знаешь, Гарри, – мягко улыбнулась она. – Я рассказывала тебе эту историю.

Я кивнул, вспомнив тот день, когда Наоко, не сдержавшись, вдруг поведала свою тайну. Они с матерью практиковали на родине погружения с аквалангом – любовались на глубине черепахами. Мать работала в экологической организации и, имея доступ к подводному снаряжению, часто брала дочь с собой. Черепах она считала проводниками по морским глубинам, показывающими человеку иной мир. Они с Наоко плавали часами, выискивая своих любимых созданий. Однажды, когда они нырнули чересчур глубоко, кислородный баллон матери отказал, и она утонула у Наоко на глазах. Та ничем не могла ей помочь.

— Да, знаю, но… – Я помолчал, пытаясь найти правильные слова. – Но зачем напоминать себе о трагедии? Зачем вновь переживать боль, почему не оставить ее в прошлом, не начать все заново?

— Это не вопрос выбора, – пожала плечами Наоко. – Что значит начать заново? Любое новое начинание содержит в себе крупицы прежнего опыта. Чистый лист – отсутствие истории, утрата самоощущения. Я не могу так поступить с матерью.

— Понимаю, и тем не менее. Стало быть, тебе приходится постоянно переживать одно и то же?

— Дело не в переживании, – покачала головой Наоко, – а в ритуале. Как тебе сказать? Современный мир постоянно побуждает нас к чему-то новому. Быть изобретательной, что-то придумывать. Новизна стала самоценной вещью. В моем детстве все было иначе. Быть в Японии мастером своего дела – не значит гнаться в работе за новинками. Нет, ты выбираешь что-то одно и в этом развиваешься. У нас есть повара, посвящающие всю жизнь приготовлению определенного вида суши. Есть кузнецы, кующие один и тот же нож, день за днем добивающиеся невозможного совершенства. На Западе все одержимы идеей движения вперед, покорения новых высот, однако вы забываете о связи с прошлым.

Наоко указала на фигурку черепахи.

— Нэцкэ – семя, несущее в себе частицу моей истории. Они – катализатор памяти. Выполняя ритуал, мы напоминаем себе, кто мы есть – в культурном, личностном и духовном смысле.

— Поэтому ты вырезаешь одну и ту же черепаху, – кивнул я.

— Да, – подтвердила Наоко, – и буду вырезать ее до конца жизни.

Когда Санти начал связно говорить по-английски, голос он подавал только при мне и Наоко. В присутствии других людей упорно молчал. Эта особенность стала одной из причин, почему я никому о нем не рассказывал – ни твоему отцу, ни тете Поппи. Наша маленькая семья растила Санти, полностью оберегая его от угроз, и я боялся перешагнуть границу, не желая нарушать хрупкое равновесие.

Теперь я задумываюсь: не был ли страх движущей силой моей жизни? Я не говорил со знакомыми ни о Санти, ни о Наоко. Так казалось проще – потом не придется ни перед кем оправдываться, если все однажды пойдет прахом. Собственно, я не слишком верил в свою семью, потому что не совсем понимал природу семейных отношений. Как ни пытался, не мог вывести уравнение, отвечающее на вопрос о новой для меня ответственности. Не существует аналитического инструмента, способного измерить силу любви.

Порой я выводил Санти в галереи изящных искусств. Наступил семьдесят восьмой; Санти был с нами уже два года. Выглядел он гораздо лучше – его щеки немного округлились, – однако оставался маленьким худеньким мальчиком. Руки-прутики, ножки-палочки. Он любил наши вылазки, потому что мы не ждали от него ничего особенного. Общества Санти боялся. Когда требуешь от ребенка вести себя определенным образом, демонстрировать нечто конкретное – тем самым оказываешь большое давление на детскую психику. Санти не умел соответствовать ожиданиям взрослых, при малейшем давлении паниковал и замыкался. Иной раз приходил в себя по несколько дней.