Книга Не та героиня этой дорамы 3, страница 26 – Дада Смехова

И после всего, что произошло, она продолжает дарить мне свои поцелуи — с таким отчаянием, с такой самоотдачей… Кажется, она тоже понимает: эти мгновения могут стать последним, что нам даровано в этом мире. Особенно ей.

Если бы она только захотела остаться со мной. Если бы дала мне этот призрачный шанс и сохранила наш секрет… Могу ли я надеяться на это? Могу ли я просить её о такой непосильной ноше — лгать всей империи, нести в себе эту тайну, которая может сжечь нас обоих?

Я не мог спросить. Не смел даже шептать, боясь спугнуть ту настойчивость и ту обреченную нежность, с которой она отдавалась поцелую.

Мои руки, до этого лишь удерживающие её, несмело поползли выше по её спине, оглаживая нежную кожу. Я чувствовал каждый её вздох, каждое содрогание. Я должен дать нам этот шанс. Сделать так, чтобы она сама захотела быть со мной, чтобы память об этой ночи стала для неё не позором, а нерушимой связью. Я должен сделать всё, чтобы она захотела сохранить эту тайну и тем самым спасти всех нас.

В этот момент «Божественная мудрость» и «Победоносная сила» в моей голове замолчали. Осталась лишь тишина и мягкое тепло её тела, которое я теперь был обязан защищать даже ценой собственной жизни. Если ради этого придется превратить ложь в истину — я сделаю это, не дрогнув.

Я знал, чего она хотела. Она всегда этого хотела… По крайней мере, никогда не скрывала, была пугающе честна. Как бы вульгарно и развратно это ни выглядело с точки зрения этикета, она жила по своим внутренним законам. И мир, к моему удивлению, благоволил ей, защищал и воплощал каждое её желание. Даже сейчас, если раньше я сопротивлялся этой её силе, то теперь мог только мечтать, чтобы она не передумала. Чтобы позволила мне дать ей то, чего так отчаянно жаждала.

В памяти снова, как заноза, всплыл тот эпизод в таверне. Образ того, как она касалась себя, требовал немедленного повторения.

Я мягко обнял её за талию, и мои ладони скользнули под ткань. Я замер, прислушиваясь к каждому её вздоху, готовый отступить при малейшем сомнении. Но она не оттолкнула. Напротив, её пальцы нетерпеливо дергала шелковые панькоу (1) на своем жу (2), превращая изящные узлы в бесформенные комья.

Её руки запутались в рукавах жакета, и теперь она напоминала пойманную в сети птицу, которая в попытке освободиться лишь сильнее сбивает крылья. Мой взгляд невольно задержался на том, как тонкий шелк натянулся на её груди…

Вся ее возня сейчас выглядела неуклюже и почти смешно. Неужели она прогуляла уроки красивого обнажения? На третьей панькоу её терпение лопнуло, и она раздраженно дернула ворот.

Мда…очень соблазнительно… Главное — не давать ей передумать.

Я медленно начал приподнимать край её одеяния, цунь (3) за цунем открывая кожу. Поняв мой замысел, она нетерпеливо вскинула руки вверх, приподнимаясь на мне, чтобы я мог стянуть ткань. Боги, это было… невыносимо…приятно. Она опустилась обратно, тесно прижимаясь ко мне.

Да… Не останавливайся.

Она же, запутавшись в собственном жу, начала хаотично извиваться, пытаясь высвободиться из плена одежды. В комнате стало слишком жарко. Я обхватил её за талию — то ли пытаясь помочь нам обоим, то ли уже теряя силы, чтобы сдерживаться.

Кажется, я поторопился с выводами. Похоже, она прогуляла ВСЕ уроки «Внутренних покоев», и лишь мельком пролистала «весенний альбом», даже не читая пояснений. Это было жестоко по отношению ко мне… и до безумия смешно. Её неумелые движения дразнили сильнее, чем любая отточенная техника наложниц.