Книга Холодное пламя, страница 41 – Мари Милас

Балетный класс Аннабель Кеннет стал моим спасением. А Оливия – моим первым другом.

Затем в один из дней, когда я импровизировала перед зеркалом, ее мама сказала, что мое сердце принадлежит не балету, а танцу. На тот момент я и сама ощущала это: балет был слишком… чистый для меня. Я хотела блесток и розовой помады. Не пачку, а юбку с бахромой. Не пуанты, а туфли.

Аннабель связалась с моим приютом, и мне позволили ходить в студию бального танца, которую тоже спонсировала семья Кеннет и Королевская академия танца.

Ни за что на свете у меня бы не получилось заниматься бальными танцами без спонсоров. Это очень дорого. Ни один приют на это не пошел бы.

Оливия Кеннет и ее семья дали мне возможность.

Возможность подняться со дна и самой влиять на свое будущее.

— Может быть, мне приехать в отпуск в твою деревню?

Я драматично ахаю.

— Это не деревня, грубиянка!

— Напоминаю, ты только что орала, как сумасшедшая из-за того, что осталась без связи в заднице мира.

— Ну… эта задница оказалась очень даже ничего. Тут такой воздух, Оливия, ты даже не представляешь, – произношу я, делая глубокий вдох.

— Прости, но сегодня не тот день, когда я хочу узнавать, какой воздух в какой-то там заднице, – она издаёт смешок.

Я закатываю глаза.

— Ты такая вредная.

— Как и ты… до переезда во Флиминг.

— Флэйминг.

— Не важно. Итак, мы совсем отошли от темы… Пожарный! Скажи мне, как у него обстоят дела с пожарным шлангом?

— Оливия! Ужас какой, – задыхаюсь я. – У твоей мамы сейчас случился бы инфаркт, если бы она тебя слышала. – Из меня вырывается громкий смех. – Я понятия не имею, как у него дела с пожарным шлангом.

— Время проверить, – недовольно цокает она. – И, считаю важным отметить: моя мама одна из первых рассказала мне о членах и всех их функциях. А папа сказал держаться от них подальше.

У меня чуть не срывается с языка «везет тебе», но я вовремя себя одергиваю.  Никто не рассказывал мне… да ни о чем. Я все узнавала сама. Ни одно лучшее половое воспитание не заменит разговора с мамой. Я лишилась девственности в четырнадцать лет.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ.

В свои двадцать семь у меня встают волосы дыбом от этого воспоминания. Как можно было быть такой глупой? Почему мне никто не сказал, что в четырнадцать лет я должна была смотреть канал Дисней, а не заниматься сексом? Почему я не сделала это с парнем, от которого у меня перехватывало дыхание, а не с тем, кто просто защищал меня перед стаей несносных девиц, которые разворовывали мою косметику для выступлений?

В тот момент я просто чувствовала себя незащищенной, мне хотелось залезть в этого парня и драться со всеми его руками. Хотелось быть под защитой. Это он мне и давал, а я отдавала ему себя.

— Ну Лили, – стон Оливии вырывает меня из грязных мыслей в голове. – Дай мне больше подробностей для воспроизведения полной картины. Как его зовут? Сколько у него кубиков пресса? Есть ли у него борода или волосы на груди? У него длинные пальцы? Его кожа блестит на солнце?

— Почему он должен блестеть на солнце? Он же не Эдвард^[4]… – прерываю ее нескончаемый поток вопросов.

— Посмотри на этот чертов календарь. Кожа этих пожарных блестит так, словно их намазали хайлайтером Victoria Secret.

Я вновь смеюсь, затем подхожу к кашпо, свисающему над небольшим заборчиком, разделяющим большую веранду дома на две части. Моя сторона благоухает и пестрит красками. У Марка же… обстановка кладбища, ну или Трансильвании.