Книга Холодное пламя, страница 120 – Мари Милас

Нашем дворе.

По щеке скатывается слеза и падает в тарелку. Я быстро вытираю мокрую дорожку и встаю, чтобы проводить Марка. Сейчас всего пять утра, но он уже должен быть на работе.

— Прости, я слегка на нервах, – говорю я, обнимая его за талию.

Его большие руки обхватывают мои плечи, а нос утыкается в волосы.

— Не извиняйся. Я тоже. Ты должна сказать ему. Если он для тебя не только отец, но и друг, ты не можешь это скрывать. Иначе потеряешь и друга, и отца.

Мы пару минут стоим в тишине, где слышно лишь жужжание холодильника. Эти объятия другие, все другое. Каждый наш разговор напоминает медленный сход лавины.

— Вечером я заеду к маме, она хотела передать тебе какой-то свитер перед… – Перед моим отъездом. Скажи это, черт возьми. Прикажи мне никуда не ехать. Запрети мне покидать этот дом. Но он никогда этого не произнесет. То ли потому, что изначально знал, что это рано или поздно закончится. То ли потому, что мечты и желания других людей для него всегда в приоритете. – Перед тем как наступит глубокая осень. Начинает холодать.

Это правда.

Больше не жарко, как в июле.

И сейчас, мне кажется, над нами действительно опять пойдет снег.

— До вечера. – Он целует меня в губы. Поцелуй тоже выходит холодным, словно он боится проявить хоть каплю пламени. Пламени, которое вновь поглотит целиком, заставит мозг замолчать, а сердце гореть.

И мой мистер Июль уходит. Так же, как лето, давно сменившееся осенью.

* * *

Я прихожу на тренировку в подавленном настроении. У меня болит голова, и мне совсем не хочется танцевать. Боже, я вообще хоть раз получала удовольствие от тренировок за все время во Флэйминге? Мне нравится танцевать с Ричардом в паре. Нравится танцевать перед Марком на нашей веранде. Но когда включается музыка, и я одна пытаюсь выжать из своего тела максимум?

Мне не нравится.

Но я так долго шла к этому чемпионату. Я не сдавалась всю свою жизнь и не могу сдаться сейчас. Но что, если раньше бесконечные тренировки, соревнования и чемпионаты прикрывали огромную дыру в моей груди? Я латала и латала ее, надеясь быть оцененной по достоинству.

Что если этого больше не требуется?

— Ты сбиваешься со счета! – Ричард перекрикивает музыку. – Считай вслух.

Я останавливаюсь, а затем вновь начинаю, выкрикивая счет. Сбиваюсь и сбиваюсь, потому что в голове звучит гул. Когда останавливаюсь в сотый раз, уже не звучит музыка, но я снова и снова пытаюсь попасть в непонятный счет.

Воздух вырывается из меня непонятными хлопками. Я чувствую себя древним ржавым автомобилем, который пытаются завести.

— Что с тобой? – Ричард подходит ко мне со спины и останавливает, кладя руку на плечо.

Я разворачиваюсь, упирая руки в бока.

Он смотрит на меня таким обеспокоенным и трепетным взглядом, что у меня начинает болеть грудь. Этот человек действительно переживает. За меня, за мой успех, за все, что связано со мной.

— Ты плохо себя чувствуешь? Болит спина? Может быть, мы плохо размялись? Хочешь воды?

Вопросы обрушиваются как град, а я смотрю на наши кривые указательные пальцы. Пульс стучит в ушах, когда из меня вырывается:

— Ты замечал, что твой указательный палец такой же кривой, как и мой?

Ричард делает шаг назад, а затем протягивает свою руку между нами. Я делаю то же самое. Мои пальцы дрожат так сильно, будто мы находимся посреди вьюги в январе.