Книга Опалённая жизнь, страница 77 – Мари Милас

Лео издает радостный визг.

— О нет, — вздыхаю я.

— О да, — Лили ухмыляется и постукивает по моему подбородку. — Подними челюсть,

милая.

— Не начинай.

Она наклоняется ближе.

— Ты покраснела.

— Это солнце.

— Конечно, конечно.

Лили считает, что вокруг нас с Гарри вспыхивает, как она это называет,

«сексуальная волна», я считаю, что совершила ошибку, когда сказала ей, что у этого мужчины

красивый пресс.

Гарри замечает нас и улыбается. Клянусь, эта улыбка должна быть официально

запрещена в пределах одной мили от моего пульса.

Он подходит ближе и смотрит на Лео.

— Чемпион, — говорит он серьезно. — Слышал, ты сегодня побил рекорд по поеданию

песка.

Лео визжит так радостно, будто его только что официально наградили. Гарри

поднимает его на руки одним легким движением.

— Ну что, — шепчет он ему на ухо. — Покажешь мне, где тут лучшие лужи?

— Не смей, — предупреждаю я.

Он смотрит на меня с самым невинным выражением лица, на которое способен, и

прикладывает руку к груди.

— Я бы никогда.

Лили тихо фыркает, а я уже знаю, что через пять минут мой ребенок снова будет

выглядеть так, будто только что проиграл схватку с болотом. И почему-то… впервые за весь

день мне от этого не так уж и страшно, потому что если это предвещает хотя бы минуту тишины,

то я согласна.

Мама и папа, болтающие за противоположным концом стола с Саммерсами и Локвудами,

с интересом наблюдают за тем, как Лео перебирает в своих маленьких руках шевелюру Гарри,

пока он направляется к загону с жеребятами.

Лили уходит к Марку, который бежит с Джулией на плечах, хлопающей по рту как

индеец.

Я возвращаю взгляд к родителям как раз в тот момент, когда мама поигрывает

бровями. Господи, она так хочет устроить мою личную жизнь, что готова свести меня чуть ли не

с глухим Отисом.

Папа что-то шепчет ей на ухо, она кивает, а потом хихикает, как школьница,

прикладывая ладони к покрасневшим щекам.

Узел напряжения в моей груди слегка распускается, когда я наблюдаю за своими

счастливыми родителями. Их браку уже двадцать шесть лет, а папа до сих пор может заставить

маму краснеть.

Когда я забеременела Лео, то пребывала в глубокой депрессии. Не из-за того, что

у меня будет ребенок, который не планировался. Нет, я полюбила Лео при первом звуке его

сердца на УЗИ. Но… мысль о том, что у меня не будет такой же семьи, как у мамы с папой, как

у Саммерсов, как у Локвудов, слишком сильно давила на меня.

Я выросла в окружении любви. Любви от обоих родителей. Любви папы к маме. Той

самой тихой, постоянной любви, которая не кричит о себе, но живет в каждом маленьком жесте.

В том, как папа всегда сначала наливает кофе маме.

Как мама поправляет ворот его рубашки, даже когда он этого не замечает.

Как они смеются над одними и теми же шутками уже двадцать шесть лет.

Я выросла в доме, где любовь была чем-то таким же естественным, как утренний

свет на кухне. Поэтому, когда я узнала, что беременна… самым страшным для меня было не

будущее.

А пустота в этом будущем.

Я боялась, что Лео никогда не узнает того, что было у меня. Папу, который кружит

маму на кухне под старый кантри. Маму, которая смеется так громко, что даже соседям слышно.

Я боялась, что мой сын будет расти только со мной. И что однажды он спросит: «Мам, а где мой

папа?»

И мне придется ответить чем-то расплывчатым и неудобным, потому что его «папа»