Книга Опалённая жизнь, страница 63 – Мари Милас

расписанная татуировками рука закинута за голову, образуя для Лео что-то вроде мягкой

подушки, а другая лежит поперек маленького тела, ладонью надежно придерживая пухлый памперс.

Они оба спят так крепко, будто всю ночь охраняли границу какой-нибудь страны, а к утру

слишком устали.

Я аккуратно перешагиваю через все препятствия на полу и накрываю их пледом. На

подлокотнике дивана лежит книга, которая, честно сказать, не произвела на меня впечатления,

но, видимо, Гарри ночью оценил ее, раз закладка теперь на середине.

Сделав шаг назад и выдохнув, снова смотрю на эту картину и пару раз щипаю себя

за бедро, чтобы убедиться, что это не сон.

Боже, кстати о сне.

Как хорошо я поспала! Даже если это было всего пару часов, потому что

материнский мозг не может отдыхать больше, если рядом нет ребенка.

Это были самые прекрасные часы самого прекрасного сна. Сейчас, смотря на диван и

своего сына в объятиях мужчины, подарившего мне эти мгновения тишины, я сдерживаю вновь

подступающие слезы.

Я редко плачу. Ладно, правильнее сказать — я редко плачу из-за своей жизни. Мне

не составляет труда разрыдаться посреди книги, потому что персонажи вывернули мою душу

наизнанку. Но слезы редко находят путь, когда я действительно расстроена. Чаще всего мне

проще отмахнуться от этого и сделать вид, что все идет своим чередом и завтра станет лучше.

Только вот в последнее время это перестало работать. Лучше не становилось. Именно так я

оказалась в истерике в четыре часа утра.

Когда Гарри ворвался в мой дом, как сын божий, мне не то чтобы с трудом

удавалось пошевелиться — я в целом разучилась говорить. Меня покинуло и все сопротивление, и

моя вечная бравада «я справляюсь». Меня покинули все причины, из-за которых я должна была

отказаться от помощи. Возможно, здравый смысл тоже покинул меня, ведь впервые за год

материнства я спала отдельно от своего ребенка.

И это было, черт побери, великолепно.

Не знаю, как относиться к тому, что именно Гарри стал тем, кто застал меня в

таком раздрае и пожертвовал своим сном, чтобы могла выспаться я. Это кажется странным, но

любой, кто посмотрел бы на диван, понял бы, насколько естественно выглядят эти двое.

Возможно, все дело в том, что Гарри стал тем мужчиной, который первым взял на

руки моего ребенка. Или я просто, как всегда, романтизирую. Однако я не могу продолжать

отрицать связь, которая есть у Лео и Гарри. Как и не могу отрицать тахикардию, возникающую

каждый раз при виде этого мужчины.

Это не похоже на мою симпатию к Томасу, когда все сводилось к ярким улыбкам и

его ямочкам на щеках. Моя прошлая влюбленность походила на летний ветер: приятный, теплый,

немного щекочущий кожу, но никогда не проникающий под нее. Как минимум потому, что мы совсем

не подходили друг другу. Как максимум — потому что Томас во мне не видел того, что,

например, видит в Джемме.

Родственную душу.

Я ловила себя на мысли, что думаю о подмигиваниях и теплой улыбке, но никогда не

ловила себя на том, что рядом с ним мне становилось легче дышать.

С Гарри все иначе. С ним ничего не начинается с улыбки. Все начинается с

ощущения, что рядом с тобой стоит стена. Не та, которая давит или закрывает обзор, а та, за

которой можно спрятаться от ветра. Я не думаю о его улыбке. Ладно, вру, думаю, но в первую