Книга Босс не по плану, страница 30 – Майя Нур

— Вы часто ходите на выставки? — спрашиваю я.

— Раньше чаще. — Пауза. — Последние года три — редко.

— Почему?

— Некогда. — Он смотрит в чашку. — Хотя нет. Это неправда. Время было. Просто не шёл.

— Почему не шли?

Он молчит секунду.

— Некоторые места лучше посещать не одному, — говорит он наконец. — А одному идти не хотелось.

Я сижу с этим.

— Вы пришли не один, — говорю я.

— Да.

— Случайно.

— Да, — говорит он. И в его голосе — совсем лёгкая, едва слышная — нотка, которую я раньше не слышала. Что-то похожее на самоиронию. — Совершенно случайно.

Я смотрю на него. Он смотрит на переулок за окном.

— Максим.

— Да.

— Зачем вы пришли? На самом деле.

Долгая пауза.

Он поворачивается ко мне. Смотрит — прямо, без уклонения, тем взглядом, которым смотрит когда говорит что-то настоящее.

— Потому что хотел, — говорит он просто.

Три слова.

Я сижу с ними.

«Потому что хотел». Не «случайно увидел календарь». Не «давно хотел на выставку». Просто — хотел. Прийти. Сюда. Где я.

Я смотрю в чашку с чаем.

— Хорошо, — говорю я тихо.

— Хорошо? — повторяет он.

— Да. — Я поднимаю взгляд. — Я рада, что вы пришли.

Он смотрит на меня. Долго. Потом — впервые не в уголке рта, не «смещение», не «что-то похожее» — он улыбается. По-настоящему, тихо, для себя. Как на той фотографии — только старше. И иначе. Лучше, может быть.

— Я тоже, — говорит он.

За окном — майский переулок, липы, прохожие.

Мы пьём кофе и чай и разговариваем — не про работу, не про Берлин, не про реестры. Про выставку, про художника, про то, что он думает о современном искусстве вообще («много самолюбования»), про то, что я думаю («иногда самолюбование — это честно»). Про книги — оказывается, он читает много, и не только на итальянском. Про то, где он вырос — Петербург, и это объясняет что-то, что я чувствовала но не могла назвать: северность. Сдержанность, которая не холодность, а климат.

Я рассказываю про маму, которая преподаёт математику. Про Подольск. Про то, как в детстве думала, что все так живут — с ведомостями и таблицами на холодильнике, где мама записывала семейный бюджет от руки.

— Поэтому вы стали бухгалтером, — говорит он.

— Наверное. Цифры всегда казались честными. Они не притворяются.

— В отличие от людей.

— Не в отличие. Просто иначе.

Он смотрит на меня.

— Вы защищаете людей.

— Я реалист, — говорю я. — Люди притворяются когда боятся. Это не порок — это защита.

— А вы? — говорит он. — Вы притворяетесь?

Я думаю.

— Иногда, — говорю я честно. — Когда страшно.

— Что вас пугает?

Я смотрю в окно. Потом на него.

— Начинать, — говорю я. — Когда не знаешь чем кончится.

Тишина.

Он смотрит на меня — тем самым взглядом, за которым что-то есть.

— Я тоже, — говорит он.

И это звучит не как признание в слабости. Как что-то общее, найденное и узнанное.

Мы сидим ещё долго — чай уже холодный, кофе допит, буфет начинает пустеть. Уходить не хочется. Это странное ощущение — когда не хочется, хотя, казалось бы, можно.

В половине десятого я говорю:

— Мне пора домой. Утром рано вставать.

— Да, — говорит он.

Встаём. Выходим на улицу.

Переулок тихий, тёплый, с запахом лип.

— Вам куда? — спрашивает он.

— Метро. Чистые пруды.

— Я провожу.

— Здесь три минуты пешком.

— Знаю.

Мы идём.

Три минуты — это правда мало. Переулок, поворот, бульвар. Фонари, листья, кто-то выгуливает собаку. Мы идём рядом — не близко, не далеко, просто рядом — и молчим. Молчание хорошее. Из тех, которые не надо заполнять.