Книга Вижу тебя, Лили, страница 44 – Анна Флин

— Люблю тебя… – выдыхаю почти беззвучно. И этого достаточно.

Следом подходит Генри. Его пальцы долго лежат на крышке – так долго, что кажется, словно он разговаривает с ней без слов. Когда крышка закрывается, звук глухой, будто камень опустился в воду.

На кладбище сыро.

Воздух пахнет землёй, свежей, мокрой. Гроб опускают. Верёвки скользят. Земля под ногами мягкая.

Кейси держит Генри под руку – он едва стоит.

Ник стоит чуть позади меня, руки в карманах, взгляд опущен. Но я чувствую его – спиной, кожей, дыханием.

— Прощай, бабушка… – говорю шёпотом.

Сердце внутри трескается – тихо. Но всё ещё бьётся.

И это значит – я ещё здесь.

Прошло два месяца.

Иногда кажется – прошёл год. Иногда – будто ничего не изменилось, только день слегка сместился, и бабушка вот-вот выйдет из кухни и скажет: «Ты опять не позавтракала, Лили?»

Но дом молчит.

Настолько громко, что иногда слышно, как шевелятся мои ресницы. Тишина живёт здесь, как новый постоялец – не злой, просто тяжёлый, плотный. Он садится рядом со мной за стол, ложится на диван, идёт за мной по коридору.

Я не включаю музыку. Не смотрю фильмы.

Книги… книги стали пугающе пустыми. Беру одну в руки – и отпускаю. Перелистываю страницы – словно читаю через стекло. Они пахнут ею – сандалом, жасмином и чем-то тёплым, уютным, что всегда витало в доме, когда она была рядом.

На подоконнике лежит сложенный плед, тот самый, которым она всегда накрывала мне ноги, когда я мерзла. Не прикасаюсь к нему. И к её чашке на тумбочке тоже. Она всё ещё стоит там – с еле заметным следом от кофе на дне.

Абсурдно… но если убрать бабушкину чашку, я будто подтвержу, что она не вернётся.

На кухне всё замерло.

Её очки на полке, раскрытая тетрадь со списком покупок – аккуратный почерк, пометка на субботу: «купить мёд у миссис Эванс».

Я иногда говорю в пустоту:

— Бабушка, я сварю кофе?

И в ту же секунду воздух в груди сжимается, как будто кто-то изнутри поставил стоп.

Софи звонила каждый день. Иногда по пять раз. Сначала я просто смотрела на экран и ждала, пока вызов завершится сам. Потом отключила звук, чтобы не дёргаться.

Она присылала голосовые – тревожные, растерянные:

«Лили, пожалуйста, дай знак…»

«Я просто хочу знать, что ты жива…»

На третьей неделе я ответила ей одним сообщением:

«Бабушки больше нет. Мне… правда сложно. Не могу говорить. Прости».

После этого она перестала писать. Только ставила сердечки под моими фотографиями в соцсетях. Фото дождя на стекле. Книга на коленях – старая, пахнущая пылью. Туман за окном.

Люди думают – эстетика.

Но это не эстетика. Это попытка доказать себе, что мир ещё существует.

Генри пытался помочь. Приезжал дважды – я не открыла. Не потому, что не хотела. Просто не могла подняться с дивана, где лежала часами, глядя в одну точку.

Кейси оставляла у порога пакеты с едой и записки: «Если не хочешь есть – хотя бы поставь в холодильник». Я ставила. Иногда. Чтобы она не переживала.

Ник…

Ник не появлялся.

И я была этому рада. Или пыталась быть. Он слишком отчётливо связан с тем днём – запахи больницы, мотоцикл, лилии на похоронах.

Его тень – часть той картины, на которую я пока не готова смотреть.

Я избегала даже мыслей о нём.

Иногда ночами набирала горячую ванну – и просто ложилась в воду. Чтобы почувствовать хоть что-то. Чтобы тело вспомнило, что оно живое. Чтобы остановить бесконечный внутренний шум.