Книга Вижу тебя, Лили, страница 22 – Анна Флин

— Спасибо, Генри… – голос бабушки становится тише. – Главное, чтобы Лили не осталась одна. Ей нужен кто-то. Тот, кто будет рядом. Кто не предаст. Кто просто будет.

— Я буду, Элли. Ради тебя и ради неё. Обещаю.

Я не могу больше стоять. Слёзы катятся по щекам. Отхожу от двери, чтобы никто не услышал мой всхлип.

Иду по коридору Мемориальной больницы Сент-Джозефа медленным, тяжёлым шагом. Всё внутри будто вывернуто наизнанку. Слёзы катятся по щекам – я не вытираю их. Они просто текут, как будто сами по себе, как будто я больше не в силах что-либо контролировать. Уголок между автоматом с напитками и закрытой комнатой для посетителей кажется достаточно укромным, чтобы спрятаться от всего мира. Сажусь на пол, обнимаю колени и зарываюсь лицом в руки.

Моя бабушка… моя Элеонор… она не любила дедушку Фрэнка. Не так, как можно любить по-настоящему. Всё это время… всё моё детство… она жила с человеком, которого выбрали для неё другие. А настоящая любовь осталась где-то в прошлом. Где-то в воспоминаниях, письмах, взглядах, в том, что не сбылось.

Вспоминаю тот день, когда нам позвонили из этой же больницы. Я тогда подумала, что бабушка держится чересчур спокойно. Ожидала крика, истерики, слёз. А она просто села в кресло, долго молчала и только сказала: «Фрэнк прожил хорошую жизнь». Тогда я не поняла. А теперь понимаю.

Сердце сжимается до боли. Я чувствую себя потерянной, одинокой, ненужной. В этом белом коридоре всё кажется холодным и равнодушным: свет слишком яркий, воздух слишком сухой, каждый шаг медсестры за дверью звучит, как удар. Прижимаюсь к стене, стараясь не всхлипывать слишком громко.

Проходит, может, десять минут. Или двадцать. Я теряю счёт времени. Меня трясёт.

— Лилиан?

Вздрагиваю и поднимаю глаза. Передо мной – Генри. Через локоть перекинут тонкий шерстяной пиджак, в руках – белый бумажный стаканчик с кофе. Седые волосы аккуратно зачёсаны назад, на переносице очки в металлической оправе. На Генри светло-серые брюки и голубая рубашка с закатанными рукавами. Он выглядит усталым, но в его лице – что-то поразительно мягкое, человеческое, тёплое.

— Прости, что побеспокоил, – говорит он, осторожно присаживаясь рядом, оставляя между нами уважительную дистанцию. – Элеонор заснула. Доктор сказал, что это ожидаемо после операции такого уровня. Её организм борется, а введённые препараты делают своё дело. Состояние стабильно.

Киваю, не в силах говорить. Слёзы сами собой продолжают катиться.

— Простите, – наконец выдавливаю. – Я… я просто не знаю, как быть. Всё кажется неправильным. Странным. Несправедливым. Вы… вы чужой человек. А в то же время вы, выходит, часть её жизни. Важная часть. А я об этом даже не знала.

Генри смотрит на меня с такой же нежностью, с какой смотрел на бабушку. Он не торопится с ответом. Он просто сидит рядом. И этим облегчает моё одиночество.

— Ты злишься. И это нормально, – говорит он тихо. – Я тоже злился. Когда она ушла. Когда выбрала не меня. Но потом понял: любовь – это не про обиды. Это про присутствие. Я здесь не за тем, чтобы заменить кого-то. Я здесь, потому что хочу помочь.

— Я любила дедушку, – шепчу я. – Он был настоящим. Он был со мной. Я всё время думала, что они с бабушкой – это и есть любовь. А теперь всё вдруг… рассыпается.