Книга Вижу тебя, Лили, страница 13 – Анна Флин

Где-то на третьей ходке замеряю шаг и, повернувшись к дороге, замечаю машину.

Тот же тёмный силуэт у обочины в конце улицы. Та же блестящая линия лобового и тень за стеклом.

Не уверена, та ли это машина, что стояла у магазина, но сердце реагирует быстрее, чем мысль.

Делаю вид, что просто оглядываю улицу. Машина стоит неподвижно.

Потом руль внутри чуть двигается, включаются фары – короткая вспышка, и автомобиль плавно отъезжает, исчезая за перекрёстком.

— Лили, хватит, – шепчу себе. – Тебе сейчас страшно за бабушку, вот и придумываешь глупости.

Автобус подкрадывается, шипит дверями. Салон полупустой. Сажусь рядом с окном, прижимаю ладонью телефон к груди.

Дорога до больницы занимает двадцать минут, но счёт времени теряется. Снаружи мелькают дома, выцветшие вывески, аккуратные газоны.

У Мемориальной больницы Сент-Джозефа воздух становится другим – стерильным ещё до входа. Здание возвышается над парковкой, стеклянные двери блестят в солнечном свете.

Внутри встречает запах антисептика и холодный свет ламп. Пол блестит, как будто его только что отмыли.

— Мою бабушку привезли на скорой. Элеонор Холлоуэй. – Подхожу к стойке, пальцы чувствую плохо.

Женщина в голубом скраббе смотрит на монитор, что-то печатает, уточняет дату рождения, говорит:

— Кардиология, третий этаж. Состояние стабилизировано. Врач скоро будет. Можете пройти. Палата триста сорок шесть.

Лифт гудит монотонно. На третьем этаже коридор кажется бесконечно длинным. Белые двери, одинаковые таблички, мягкий писк мониторов за стенами.

В палате бабушка выглядит другой. Слишком бледное лицо, слишком много проводов, кислородная маска, мерцающие цифры на экранах.

Подхожу, беру её руку.

— Я здесь, – шепчу, чувствуя, как в горле поднимается тугой ком.

Пальцы ледяные, но под ними бьётся слабый пульс.

Медсестра с бейджиком «Ханна Родригес» входит тихо, как будто привыкла к чужому горю. Объясняет простыми словами то, что врач потом назовёт сложными терминами: сердечный приступ, лекарства, наблюдение, нам удалось успеть, дальше – зависит от организма.

Слышу только отдельные куски: «Стабильна». «Рискованно, но не критично». «Нужно время».

Доктор Сандерс говорит спокойно и мягко. Такие люди умеют произносить страшные вещи так, будто предлагают помощь, а не приговор.

— Сейчас главное – покой, – подытоживает он. – Вы можете остаться.

Киваю так быстро, будто от этого что-то зависит.

Когда они уходят, палата наполняется знакомым ритмом приборов. Писк, вдох аппарата, выдох.

Сижу в кресле, не отпуская бабушкину руку. Время расползается, как пролитая вода.

Телефон вибрирует. На экране – десять пропущенных от Софи.

Набираю её сама.

— Лили? Что случилось? Я думала, ты просто занята, но…

— Бабушке плохо, – выдавливаю. – Инфаркт. Я в «Сент-Джозеф». Она жива.

С другой стороны линии – тишина и тихий, резкий вдох. Потом знакомое, немного взволнованное:

— О, Лили… Я так жалею, что меня там нет. Ты не одна, слышишь?

Разговариваем недолго. Софи обещает звонить, писать. Я отвечаю «да», но слова почти не доходят до сознания. Просто нужен чей-то голос, который не обрывается коротким «мы сделали всё, что могли».

Когда разговор заканчивается, в палате становится ещё тише.

Подхожу к окну. С третьего этажа видно парковку, шоссе, заправку, пару маленьких магазинов. Солнце клонится к закату, вытягивая тени от машин по асфальту.