Книга Вижу тебя, Лили, страница 121 – Анна Флин

Потом медленно – очень медленно – разворачивается ко мне.

И смотрит.

И это самое ужасное.

В его глазах – жалость.

Не та, мягкая, нежная, о которой пишут в книгах.

Настоящая. Та, после которой чувствуешь себя так, будто тебя раздавили чем-то огромным.

Я едва дышу.

— Ник… – мой голос срывается. – Пожалуйста. Скажи. Не молчи. Это… хуже всего.

Он долго молчит.

Так долго, что я слышу собственный пульс. Слышу, как пищит монитор. Слышу шаги в коридоре.

Он поворачивается не ко мне – к двери.

И говорит:

— Эндрю сжёг твой магазин.

Слова падают, как топор, и разрубают меня надвое.

Я не дышу. Не моргаю.

И не понимаю, как жить дальше.

Ник открывает дверь и выходит, даже не дождавшись моей реакции. Просто исчезает. Стремительно. Будто отрезает связь.

У меня нет даже сил позвать его. Нет голоса. Нет воздуха.

Всё внутри проваливается.

Магазин.

Сгорел?

Сгорел.

Монитор начинает пищать. Сначала быстро. Потом быстро-быстро. Звук подскакивает, бьёт по ушам. Хватаюсь за одеяло – пальцы дрожат так сильно, что я почти не чувствую их.

Дверь распахивается.

Вбегает медсестра.

— Мисс Холлоуэй! Дышите! Всё хорошо!

Хорошо?

Как может быть хорошо, если моя жизнь только что сгорела дотла?

Пытаюсь вдохнуть, но грудную клетку будто стянули проволокой. Боль – не физическая. Хуже. Гораздо хуже. Та, что разъедает изнутри.

— Магазин… – хриплю я. – Он…

По лицу текут слёзы. Горячие, солёные. Они жгут кожу, как будто это не слёзы, а кислота.

Прибегают ещё две медсестры. Они говорят что-то, действуют быстро, слаженно. Одна подкручивает монитор. Другая кладёт ладонь мне на плечо. Третья ищет вену.

А я просто лежу. И не понимаю, как существовать дальше.

Бабушки нет.

Магазина нет.

Дома нет.

Я одна.

Совсем одна.

Кто-то вкалывает лекарство. Холодный толчок в вену. Мир становится чуть мягче, но не теплее. Просто как будто закрывают дверь перед моими эмоциями, оставляя меня по ту сторону.

Голова тяжелеет. Веки опускаются. Но боль остаётся. Не уходит. Просто тонет глубже, как камень.

Погружаюсь в вязкое состояние, где звуки становятся приглушёнными, как будто я под водой.

И остаётся только пустота.

И горе.

Такое тяжёлое, что кажется – оно давит мне на грудь всем весом мира.

И я ничего не могу с этим сделать.

* * *

Меня выписывают из госпиталя ранним, блеклым утром – тем утром, когда мир будто выдохся за ночь и теперь лежит ровный, гладкий, пустой, как холодный лист бумаги. Воздух пахнет льдом. Свет слишком белый. Люди слишком быстрые. Всё будто происходит вне меня.

На ноге – пластиковый ортез. Жёсткий, чужой. При каждом шаге он скрипит, будто жалуется вместе со мной. Боль тянущая, тупая, хищная. Она говорит: «Ты выжила, но ты сломана».

У входа меня ждёт Генри.

Он стоит, зажав в руках шапку, как будто не знает, куда её деть. Глаза красные, уставшие. Он пытается улыбнуться, но выходит только дрожащая, мягкая складка у губ.

— Лили… – Его голос трещит, как старая доска. – Поехали домой.

Домой.

Слово бьёт в грудь, как камень. Что назвать домом? Дом – пепел. Магазин – пепел. Прошлая жизнь – пепел.

Но я киваю. Иначе не могу.

Генри бережно помогает мне сесть в машину.

Пока он запускает мотор, говорит:

— Эндрю объявлен в розыск. Его ищут шериф, патрули, даже добровольцы из округа. Трассы перекрыты. Лили… он не сможет уйти.