Книга Контракт на любовь, страница 22 – Яра Славцева

Я поставил чашку в раковину и взял телефон.

Несколько секунд смотрел на экран.

Потом всё-таки написал:

Завтра можете не волноваться насчёт формальностей. Это просто встреча. Посмотрите дом, обсудим условия. Если решите отказаться — на этом и закончим.

Я отправил сообщение и почти сразу понял, что это правда.

Если она откажется, я не буду давить.

Найду другой вариант. Хуже. Рисковее. Менее удобный. Но найду.

И всё же, пока телефон лежал в моей ладони, я слишком ясно понимал одну неприятную вещь:

мне бы не хотелось, чтобы она отказалась.

Через пару минут пришёл ответ.

Я не волнуюсь. Я насторожена. Это разные виды женской интуиции.

Я усмехнулся.

И написал, прежде чем успел передумать:

Это обнадёживает. Настороженные люди живут дольше.

Ответ пришёл почти сразу:

Особенно если не садятся в машину к незнакомым мужчинам с маниакальной вежливостью.

Я смотрел на экран чуть дольше, чем следовало.

Потом набрал:

Тогда приезжайте на своей. И захватите динозавра. На случай экспертной оценки условий проживания.

На этот раз пауза была длиннее.

А потом:

Кеша едет только как независимый инспектор.

Я убрал телефон на стол и впервые за весь день рассмеялся по-настоящему. Тихо, без свидетелей, в собственной тёмной кухне.

Выглядело это, вероятно, подозрительно.

Но остановиться я уже не мог.

Потому что в этот момент всё стало совсем опасным.

Сделка начала напоминать что-то живое.

На следующее утро я проснулась с ощущением, будто меня всю ночь били подушкой, набитой тревогой.

За окном было серо, в голове — тоже. Я лежала несколько секунд, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, какой именно момент моей жизни привёл меня к тому, что сегодня я еду с двумя детьми и динозавром-инвалидом смотреть дом мужчины, предложившего мне фиктивный брак. Ответ, как обычно, был длинный, неприятный и начинался где-то в районе моего знакомства с Борисом.

На кухне было холодно. Я включила чайник, достала кашу, молоко и тот уровень материнского героизма, который позволяет в восемь утра звучать почти доброжелательно.

— Подъём, — сказала я, заходя в комнату. — Всем живым существам, включая тех, кто считает себя динозавром.

Степан сел мгновенно, как маленький солдатик, и первым делом схватил Кешу.

— Он готов, — сообщил он.

— К чему именно?

— К переезду.

Я замерла с детской футболкой в руках.

— Кто сказал, что мы переезжаем?

Он посмотрел на меня с той страшной уверенностью, которая есть только у детей и людей, верящих в астрологию.

— Ты.

— Когда?

— Вчера у тебя было лицо “мы куда-то поедем”.

Гениально. Мой младший сын, видимо, окончил секретный курс по чтению микромимики и теперь использовал знания во зло.

Захар проснулся хуже. Точнее, не проснулся — поднялся, сохранив на лице выражение человека, которого вытащили из сна в мир, не заслуживающий его присутствия.

— Доброе утро, — сказала я осторожно.

— Сомнительно, — буркнул он.

— Это всё-таки “доброе утро”, а не философский диспут.

— Тогда я воздержусь от комментариев.

Он сел за стол и с видом мученика уставился в тарелку с кашей.

— Я не голоден.

— Ты будешь голоден через час и зол через двадцать минут.

— Я уже зол.

— Вижу. Поешь.

Степан, напротив, лопал кашу так, будто собирался на Олимпиаду по выживанию. В перерывах он кормил с ложки Кешу, и мне не хватило ни сил, ни душевного ресурса выяснять, зачем пластмассовому динозавру овсянка.