Книга Контракт на любовь, страница 12 – Яра Славцева

Я не любил дом как идею.

Дом — это место, где рано или поздно кто-то начинает требовать от тебя то, чего ты не обещал. Любви. Мягкости. Участия. Правильных слов. Терпения. У меня отлично получались деньги, решения, ответственность и контроль. С остальным мы давно расстались по взаимному согласию.

Телефон завибрировал. На экране высветилось: Отец.

Разумеется.

Я ответил не сразу. Дал ему пять гудков — маленькая, бесполезная форма внутреннего сопротивления. Андрей Викторович наверняка знал, что я смотрю на экран. Возможно, именно поэтому звонил так рано.

— Да, — сказал я.

— Ты был у нотариуса?

Вместо приветствия. Как всегда.

— Был.

— И?

— Работаю над вопросом.

— У тебя три месяца до тридцати семи, Виктор.

— Спасибо, я умею считать.

— Иногда не похоже.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в затемнённом стекле. Выражение лица было знакомым: спокойное раздражение человека, который слишком давно ведёт один и тот же разговор.

— Если ты позвонил, чтобы напомнить мне условия завещания, можешь не утруждаться.

— Я позвонил, чтобы понять, насколько серьёзно ты относишься к семейному бизнесу.

Я коротко усмехнулся.

Семейный бизнес. Какая уютная формулировка. Если бы кто-то написал историю нашей семьи для рекламного буклета, там наверняка были бы слова «традиции», «доверие», «наследие» и, возможно, «честность». В реальности под этими словами чаще всего скрывались контроль, холод, соревнование и привычка не говорить о важном напрямую, если можно превратить это в систему условий и взаимных обязательств.

Соболев Медикал был построен не на любви. Он был построен на воле, страхе проиграть и почти болезненной вере моего отца в то, что всё стоящее должно доставаться через давление. Видимо, поэтому даже завещание у него получилось с характером шантажа.

— Более чем серьёзно, — сказал я.

— Тогда женись.

— Гениально. А я-то думал, всё сложнее.

Он проигнорировал сарказм. Тоже как всегда.

— Ты сам довёл ситуацию до абсурда. Тридцать шесть лет. Ни брака, ни детей, ни намёка на нормальную семейную конструкцию. Как будто ты собираешься жить в стерильной лаборатории.

— Иногда это звучит привлекательнее, чем семейные обеды с тобой.

— Юмор — плохая замена наследнику.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается старая, привычная злость. Не яркая. Не горячая. Холодная, вычищенная до блеска, как хирургический инструмент.

— Тебе нужен не наследник, — сказал я. — Тебе нужна иллюстрация собственной правоты.

— Мне нужна стабильность. Империи не держатся на одиночках.

— Зато отлично держатся на тиранах, да?

Он помолчал. Я тоже. За окном мелькали мокрые фасады, редкие прохожие, кофейни, аптеки, город, которому было глубоко плевать на завещания, власть и семейные неврозы.

— Ты нашёл кандидатку? — спросил он наконец.

Я слишком поздно понял, что пауза выдала меня.

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— То и значит.

— Кто она?

— Женщина.

— Спасибо, сын. Уточнение бесценное.

— Всегда рад помочь.

Он шумно выдохнул. Я представил, как он стоит у окна в своём кабинете, держит телефон так, будто разговаривает не со мной, а с временной неэффективностью вселенной.

— Смотри не ошибись, — сказал он. — Мне не нужна авантюристка.

Перед глазами вдруг встало лицо Агаты в тот момент, когда она сказала Вере Павловне: «А заодно алкоголика с приступами ярости». Ни тени кокетства. Ни тени страха. Только усталость, гордость и ярость женщины, которую слишком долго пытались согнуть.