Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 97 – Лиля Брук

— Что?

— Ты сейчас выглядишь как человек, которому отключили интернет. Ты сидишь и ждёшь, когда он снова появится, хотя прекрасно знаешь, что он может и не появиться. И от этого тебе тоскливо.

— Это разные вещи, - сказала я, но в голосе моём не было прежней убеждённости.

— Для тебя нет.

Я закатила глаза. Попыталась возмутиться. Но не смогла. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, куда я так старательно не заглядывала, было неприятное, липкое понимание. Прошла почти неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. И Данила действительно выполнил своё обещание. Не искал встреч. Не писал в мессенджеры. Не ждал после занятий у выхода, опираясь плечом на стену и делая вид, что просто случайно оказался рядом. Не появлялся возле кафедры с кофе в руках и своим мальчишеским, хулиганским взглядом. Не приносил в библиотеку книги, которые ему были не нужны. Не находил поводов. Не осложнял мне жизнь. Абсолютно. Безупречно. Он исчез из моего поля зрения так же внезапно, как и появился в нём.

И это почему-то раздражало гораздо сильнее, чем должно было. Гораздо сильнее, чем я могла себе признаться.

— Ну вот, - удовлетворённо заявила Анька, глядя на моё лицо, на котором, видимо, отражалась вся внутренняя борьба.

— Что вот?

— Наконец-то.

— Что наконец-то?

Она улыбнулась. Мягко. Совсем не так, как обычно - не насмешливо, не с подколкой, а по-настоящему тепло, с тем теплом, которое появляется у человека, когда он видит друга честным с собой.

— Теперь ты хотя бы честна сама с собой, - сказала она, и в голосе её звучало что-то очень взрослое, очень спокойное, отчего мне захотелось обнять её и никогда не отпускать.

И почему-то именно эта фраза напугала меня больше всего. Потому что она была правдой. А правда, как известно, всегда страшнее, когда её произносят вслух.

Прошло две недели.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Двадцать тысяч сто шестьдесят минут, в течение которых я жила в состоянии постоянного внутреннего напряжения, ожидая, что в любой момент что-то произойдёт. Каждое утро я просыпалась с чувством, что сегодня — тот самый день. Сегодня он появится. Сегодня случится что-то, что перевернёт всё снова. Но дни шли, а тишина вокруг меня становилась всё плотнее, и это было страшнее любых угроз. Дверь откроется, и на пороге появится он. Телефон зазвонит, и на экране высветится его имя. В коридоре раздадутся шаги, от которых у меня перехватит дыхание, и я замру, прислушиваясь, боясь сделать лишний вдох.

Но Сергей Александрович больше не появлялся в моём кабинете. Не писал в рабочие чаты. Не звонил на внутренний телефон. Не пытался заговорить со мной в коридорах, не поджидал у выхода, не появлялся в тех местах, где я могла оказаться. После того вечера его будто выключили из реальности - стёрли, убрали, заархивировали в ту папку, которую никто никогда не открывает. Тишина, которая наступила после его исчезновения, была почти оглушительной, и в этой тишине я слышала только собственное дыхание и стук сердца, которое всё ещё не могло успокоиться.

Если бы не синяки на плечах - тусклые, желтоватые пятна, которые медленно сходили, но всё ещё напоминали о себе при каждом движении, - и не привычка вздрагивать каждый раз, когда за спиной открывалась дверь, я бы почти поверила, что всё это мне приснилось. Что это был просто кошмар, порождённый усталостью и нервным перенапряжением. Что на самом деле ничего не случилось. Что профессор Воронцов - просто пожилой учёный с тяжёлым характером, а не тот монстр, каким он показался мне в тот вечер.