Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 96 – Лиля Брук

— Это неожиданно взрослая мысль, - сказала я тихо.

— Не привыкай, - ответила она, но в голосе её не было обычной игривости.

— Поздно.

Она повернулась ко мне, и я видела, как в её глазах плещется что-то тёплое и немного испуганное.

— Просто знаешь... иногда нравится человек настолько сильно, что начинаешь строить вокруг него свою жизнь. - Она говорила медленно, будто пробовала слова на вкус, проверяя, не обожгут ли они. - Просыпаешься и думаешь о нём. Засыпаешь и думаешь о нём. Каждое сообщение от него - событие. Каждая встреча - праздник. А потом однажды просыпаешься и понимаешь, что своей жизни у тебя больше нет. Только его. Его интересы, его друзья, его расписание, его проблемы. А твои - где-то там, далеко, зарытые в сугроб, и ты даже не помнишь, когда в последний раз делала что-то только для себя.

Я молчала. Потому что прекрасно понимала, о чём она говорит. Хотя речь сейчас шла вовсе не о Матвее. Или не только о нём. Я смотрела на неё и видела себя - ту, которая тоже боялась раствориться в ком-то. Ту, которая знала, что такое отдавать себя целиком, а потом оставаться ни с чем.

— Так что пока я просто наблюдаю, - закончила Анька, и в её голосе послышалась решимость.

— Наблюдаешь?

— Да. Не бросаюсь в омут с головой. Не меняю расписание. Не отказываюсь от планов. Просто... смотрю. И жду. Позволяю себе чувствовать, но не позволяю этому чувству управлять мной.

— Это самый скучный способ влюбляться из всех существующих, - сказала я, и в голосе моём не было осуждения, только тёплая ирония.

— Зато безопасный.

— Безопасно только дома под одеялом. - Я хмыкнула и погладила Барсика по пушистому боку, и тот довольно заурчал. - И то не всегда.

— Верно, - кивнула Анька и посмотрела на меня с той особенной улыбкой, которая означала, что она видит больше, чем говорит.

Мы снова замолчали. Барсик начал храпеть - совершенно бесстыдно, громко, как маленький трактор, работающий на полную мощность.

Я посмотрела в окно, и в груди у меня было тепло. Не то тревожное, которое грызло изнутри последние недели, а другое - спокойное, уютное, как этот вечер. Как этот плед. Как рука Аньки, случайно коснувшаяся моей.

— Кстати, - неожиданно сказала она, и голос её прозвучал слишком невинно. Слишком легко, будто она бросала камушек в спокойную воду и ждала кругов.

Я насторожилась. Внутри что-то кольнуло - не больно, но ощутимо. Я знала этот тон, эту интонацию. Она что-то задумала.

— Что?

— Воронцов больше не пишет? - спросила она, и в этом вопросе было столько невинной заботы, что я сразу поняла: она хочет выведать что-то важное.

Я ответила слишком быстро.

— Нет.

Пауза.

— И не звонит.

— Нет.

Ещё пауза. Очень длинная. Очень подозрительная. Я чувствовала, как её взгляд прожигает во мне дыру, и мне хотелось спрятаться под плед, чтобы он не мог достать меня.

Я повернула голову. Анька уже смотрела на меня. Пристально. С тем сочувствием, которое бывает у патологоанатома, когда он видит труп и понимает, что тот уже никуда не убежит. В её глазах плескалось что-то одновременно насмешливое и грустное.

— Что?

— О боже, - выдохнула она.

— Что?!

— Ты скучаешь.

— Нет, - сказала я, но голос дрогнул.

— Да, - ответила она, и в голосе её была полная уверенность.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Алис. - Она произнесла моё имя мягко, почти нежно, и это было хуже любого крика.