Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 26 – Лиля Брук

Но сегодня я не пошла к церкви. Я свернула с площади в знакомый переулок, где за высоким забором из тёмного горбыля стоял «Постоялый двор у Марьи Семёновны». Не просто избушка, а целый мини-хуторок: большой двухэтажный дом из кондовой сосны с мезонином, банька в глубине сада и гостевой флигель, где я всегда останавливалась.

Я толкнула калитку, которая звякнула колокольчиком - не декоративным, а настоящим, пастушьим. Во дворе, у поленницы, стояла она - Марья Семёновна. Невысокая, крепкая, как корень, в ватнике и мужской ушанке. Она рубила поленья одним точным ударом топора.

Увидев меня, она улыбнулась. Она перестала рубить, воткнула топор в колоду и, сняв варежку, провела тыльной стороной ладони по лбу.

— Ну, вот и наша учёная барышня пожаловала, - улыбнулась Марья Семёновна. - Сердце подсказывало, что увидимся. Ещё утром на календарь посмотрела и подумала: затоскует Алиса по нашей тишине, приедет перед самым Новым годом.

Она подошла, взяла мой рюкзак из рук, как будто он был пуховым, а не набитым книгами.

— Всё там же? - спросила я, и моё собственное умение сбрасывать здесь напряжение всегда поражало меня саму.

— Всё там же. Печь во флигеле истоплена с утра. Заходи в дом, чайку горячего сперва хватить. Вид-то у тебя, дитятко, будто тебя не автобусом, а ветром занесло - весь снег в душе не растаял.

Я вошла в её дом - не на постой, а в её личную территорию. Это было царство порядка, тепла и старины. Чистые половики, дубовый стол, на котором уже стоял самовар (настоящий, угольный), иконы в красном углу, и повсюду - книги. Не антикварные, а простые, потрёпанные - исторические романы, классика, справочники по травничеству.

— Садись, грейся, - сказала Марья Семёновна, наливая чай в фаянсовую кружку. - Опять эти твои университетские ветра надули?

Она не спрашивала в лоб. Она давала понять, что знает - у меня бывают «ветра». И что здесь от них можно укрыться.

— Не ветра, - сказала я, обжимая ладонями горячий фаянс. - Буря. С градом, молниями и последствиями.

— Буря проходит, - философски заметила она, разрезая ножом медовую коврижку. - Главное - корни крепко держать, чтоб не вывернуло. А корни - это знание, кто ты есть. Ты-то себя помнишь, Алиса Витальевна?

Этот её вопрос, заданный так просто, был самым сложным. Я молча кивнула, глотая вместе с чаем комок в горле.

— Ну и ладно. Значит, и выправишься. Иди, устраивайся. Вечером, если захочешь, приходи - пироги с капустой поставлю.

Мой флигель был не комнатой, а небольшим, но абсолютно самостоятельным домиком. Низкие потолки, массивная кровать с горой подушек, печь-голландка, уже отдавшая первый жар, и моё любимое окно - с видом не на улицу, а на заснеженный сад и дальний лес. Здесь всё было знакомо до боли: трещинка на потолке, форма которой напоминала Италию, скрип третьей ступеньки на лестнице на второй этаж (где был только пустой чердак для хранения), особый запах - сушёных яблок, воска и покоя.

Я вытряхнула вещи. Чёрный джемпер, свитер, тёплые штаны. Блокнот, карандаши, книги. И папку с диссертацией. Я положила её на стол, но не открыла. Она была просто фактом моего другого мира, лежащим на поверхности этого.

Канун Нового года я провела в долгом, бесцельном шествии по городу. Я зашла в музей, поздоровалась с Татьяной Петровной, смотрительницей, которая вязала у печки и лишь кивнула мне: «В зале археологии новая витрина, смотри». Я посмотрела - новые находки из кургана под Вересовом, простые железные ножи и пряжки. Жизнь, которую не изменить временем.