Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 19 – Лиля Брук

— Держись, - тихо, одними губами, сказал Георгий Александрович, усаживаясь рядом. - Скоро начнется. Отвлечешься на искусство.

Искусство. Да. Сейчас мне нужен был не Штраус, а бункер с метровой толщины стенами. Но бункера не предвиделось. Предвиделось другое. Прямо перед началом, когда свет уже начал меркнуть, к нашему ряду подошел знакомый, ненавистный мне силуэт.

— Георгий Александрович, не возражаете, если присоединюсь? Места-то свободные, - бархатный голос прокатился по моей коже ледяной волной.

— Конечно, Сергей Александрович, только рады! - Вяземский поднялся, и мужчина бесшумно занял место... прямо рядом со мной.

Пространство между нашими креслами вдруг стало измеряться не сантиметрами, а миллиметрами, и одновременно - стало невыносимо тесным. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он не смотрел на меня, он устроился с комфортом, поправив манжеты. Но его присутствие было осязаемым, как прикосновение раскаленного металла.

В зале погас свет. Со сцены полились первые аккорды. Струнный квартет заиграл что-то из Моцарта - легкое, воздушное, невесомое. Но для меня музыка превратилась в оглушительный гул, в который вплетались только два звука: ровное дыхание Вяземского слева и тихий, размеренный вздох Сергея Александровича справа.

Я сидела, вцепившись пальцами в бархат кресел, стараясь дышать ровно и не двигаться. Каждым нервом я чувствовала его. Он пахнет. Тем же парфюмом. Дорогим, холодным, с нотами кожи и сандала. За семь лет он не сменил аромат. И этот запах возвращал меня в его кабинет, в тот полумрак, где я была не Алисой Витальевной, а глупой девочкой, которой льстило внимание такого мужчины.

Я смотрела на сцену, но видела не музыкантов, а отражение в глянцевом борте ложи - его расслабленный профиль. Он слушал, откинувшись на спинку кресла, будто наслаждаясь не только музыкой, но и моим отчаянием.

Его рука лежала на подлокотнике. В полумраке я видела те самые пальцы, которые всего несколько минут назад сжимали мою руку. Мне снова стало душно. Платье снова стало тесным. Я попыталась сосредоточиться на музыке, но ноты путались, разбегались, не складываясь в мелодию. В ушах стоял тот самый приглушенный гул, предвещающий панику. Он пошевелился. Не глядя на меня, его рука с подлокотника бесшумно соскользнула и легла на сиденье между нами. Мизинец едва касался складки моего платья. Это было не случайность. Это был выверенный, наглый жест. Проверка границ. Напоминание.

Я замерла, превратившись в статую. Все мое существо кричало: «Отодвинься! Уйди!» Но я не могла пошевелиться. Прикосновение было легким, как паутина, но жгло, как раскаленная игла. Я чувствовала его кожу через шелк перчатки, и мне хотелось содрать с себя и перчатку, и кожу.

Георгий Александрович что-то тихо прошептал мне на ухо о чистоте строя скрипки. Я кивнула, не в силах издать ни звука. Сергей Александрович усмехнулся - тихо, про себя, будто уловил суть нашей беседы, которой не было.

Концерт длился вечность. Каждая музыкальная фраза, каждый поклон музыкантов растягивались в пытку. Я была зажата между двумя мужчинами: один был моим защитником, другой - моим кошмаром. И кошмар был ближе, дышал одним со мной воздухом, касался моего платья и смотрел на меня взглядом, полным старого, никуда не девшегося права.