Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 111 – Ира Орлова

— Варе сейчас и так не сахар, – отрезал я прежде, чем она успела открыть рот. – Значит, все вопросы решаю я. Вопросы есть?

Она долго молчала, буравила взглядом лобовое стекло, а потом вдруг выдала, почти без злости, скорее по привычке:

— Командуешь ты всё так же противно, Гордей. Ничему жизнь тебя не учит.

— Это у меня природное, – хмыкнул я, включая зажигание. – Смиритесь.

Сиделку нашёл за пару часов. Одинокая женщина — кремень, чуть моложе тёщи, спокойная, как удав, и с такими руками... знаете, бывают люди, которые не суетятся, не мельтешат, а просто делают дело. Думал, начнутся терки, бабьи разборки на кухне, делёжка территории. Хрен там. Сдружились почти мгновенно, к моему полному удивлению.

Сначала копались в таблетках и мерили давление. Потом перешли на обсуждение сериалов, от которых у меня уши вяли. А через неделю я, проходя мимо кухни, услышал такие стратегические дебаты, будто они план захвата мира обсуждают. Оказалось — рассада.

— Помидоры — это святое, – доносилось из-за двери уверенное басовитое соло тёщи.

— И перец надо, – мягко, но настойчиво вставляла сиделка.

— Перец у меня всегда плохо всходит, – сетовала тёща. – Я тридцать лет огород держу и знаю, что говорю!

Я постоял у двери, послушал этот бытовой шум и тихо свалил к себе. В такие моменты лучше не отсвечивать. Эта жизнь слишком хрупкая, чтобы лезть в неё своими грубыми лапами. Растёт — и слава богу.

С Лёвой я занимался не для галочки и не потому, что совесть по ночам грызла, мол, «отрабатывай, папаша». Нет. Мне реально было по кайфу рядом с ним. Как будто кусок меня самого, который я когда-то потерял, вдруг нашелся и начал активно задавать вопросы.

Пошли в бассейн. Малой, конечно, сразу включил командира и заявил, что плавает как дельфин, потому что прошлым летом один раз лежал на круге и даже не пошёл ко дну.

Тренер, мужик тертый, только хмыкнул, переглянулся со мной и коротко бросил:

— Ясно. Значит, начинаем с «поплавка» и пузырей. С нуля.

Пока тренер гонял его в "лягушатнике", я уходил на глубокую воду. Нарезал круги до тех пор, пока плечи не начинало жечь огнём. Но всё равно, каждые полминуты, на каждом развороте я ловил его взглядом.

Где он? Дышит? Не испугался? Не нахлебался ли этой хлорки?

Какой-то дикий, звериный контроль включился, инстинкт, от которого теперь, походу, до гроба не избавиться.

И вот однажды он выныривает, отплевывается, машет руками так, что брызги во все стороны, и орет на весь комплекс:

— Пап! Пап, гляди! Я сам! Сам поплыл! Ты видел?!

Я видел. Стоял в воде по грудь и улыбался, как последний дебил, наверное. Потому что в этот момент все мои дела не стоили ровным счётом ни черта по сравнению с этим его «Ты видел?!».

Видел, сын. Конечно, видел. И всегда буду смотреть...

Варя все это время оставалась бледной. Прозрачной какой-то.

Чудес никто не обещал. Болезнь не испарилась по щелчку пальцев, медицина ведь не цирк с фокусами. Но после операции забрезжил шанс. Шанс на нормальное существование, на жизнь. И за это уже стоило грызть землю.

И вот настал день выписки. Я, взрослый мужик, повидавший в этой жизни дерьма по локоть, сидел в машине под больничными окнами и мандражировал, как пацан перед первым свиданием.

Бред сивой кобылы, но ладони реально потели.