Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 105 – Ира Орлова

Она стоит на защите своих границ даже сейчас, бледная как бумага и вымотанная до предела. Именно это упрямство заставляет меня наклониться к ней вопреки всему.

— Не надо, – выдыхает она почти беззвучно.

— Надо, – отвечаю я так же тихо, не терпя возражений.

Осторожно, без напора, касаюсь ладонью её плеча. А потом всё-таки сгребаю её в охапку. Прижимаю к себе эту упрямую, выносливую до идиотизма женщину, которая на своих двоих вытащила и моего пацана, и себя, а теперь лежит тут и до последнего делает вид, будто у неё всё под контролем.

Сначала Варя замирает. А после вдруг сдается. Выдыхает едва слышно, мне куда-то в шею. И от этого короткого, рваного выдоха у меня внутри окончательно всё перещелкивает. Как будто предохранители выбило. Хрен я её теперь куда отпущу и кому отдам.

— Я скоро вернусь, – произношу жестко, ей прямо в висок. – И ты вернись. Слышишь меня?

Она молчит. Ни «да», ни «нет».

Только пальцы на долю секунды судорожно сжимают край моего рукава, сминают ткань, будто ищут опору. И это короткое движение говорит мне больше, чем любые клятвы.

Мы уходим через минуту. Дольше нельзя. Ни пацану это видеть не стоит, ни ей сейчас лишние эмоции не на пользу.

Дорога домой давит тишиной. Даже Лёва, который обычно не затыкается, сейчас сидит притихший. Смотрит в окно и только изредка подает голос.

— Пап, а мама... она не боится?

Я смотрю на него в зеркало заднего вида.

— Боится, наверное, – отвечаю как есть. – Но она у нас кремень. Справится. Всё будет нормально.

— Обещаешь?

Вот они, эти детские клятвы на крови. Маленький вопрос, от которого у меня, здорового мужика, внутри всё леденеет. Потому что я сам ни черта не знаю. Потому что мне до одури, до тошноты страшно представить это «если вдруг нет». Но Лёвке мой страх не нужен.

— Обещаю, – рублю коротко.

Он серьезно кивает, вроде как доволен моим ответом, и снова уходит в свои мысли. А я давлю на газ, чувствуя, как под кожей зудит этот чертов осадок от истории со Светой.

Злость берет. На себя в первую очередь. Надо было раньше всё зачистить. Объяснить доходчивее, чтобы у этой женщины даже мысли не возникло всплывать на горизонте. Тем более сегодня. Но «надо было» — это всегда задним умом у нас...

Въезжаем на нашу улицу. Паркуюсь у ворот и выйдя из машины начинаю отстегивать Лёву. И тут из темноты прилетает:

— Гордей Владимирович!

Голос знакомый, с хрипотцой. Оборачиваюсь, прищурившись. Кто там еще решил добавить перца в этот и без того паршивый вечер?

Медленно оборачиваюсь, уже заранее сжав зубы. Жду очередную порцию проблем, но то, что вижу, выбивает воздух из легких похлеще прямого в корпус.

Егор.

Стоит в паре шагов от капота. Плечи расправлены, рюкзак небрежно висит на одном ремне, на нем поношенная «цифра».

Под мертвенным светом фонаря его лицо кажется другим. Постарел? Нет, это не то слово.

Его как будто за эти годы через промышленную мясорубку протащило, переломало и заново собрало, только уже по другой схеме.

Внешне плюс десятка, не меньше. Через всю бровь тянется уродливый, рваный шрам, уходит вниз. От этой отметины взгляд стал еще тяжелее и жестче.

Но глаза… Глаза всё те же. Только теперь в них столько свинца осело, что кажется, заглянешь поглубже и сам ко дну пойдешь. В них теперь столько всего набито, чего в нормальной мирной жизни и за сто лет не увидишь. И это уже обратно не вытряхнешь.