Книга После развода. Я не твоя война, страница 60 – Марта Макова

— Извини! — крикнул ей, бегущей вниз по лестницам.

— А! — махнула рукой и даже голову не подняла.

Когда мы уже поженились, я напомнил ей тот случай. Оля так и не смогла вспомнить меня. Как папку с нотами вниз уронила и бежала за ней на первый этаж, помнила, а вот парня, который удержал её саму от падения — нет. Не обратила тогда на меня внимания, не отпечатался я у неё в памяти. А она у меня — да. Запомнилась. Хорошенькая, как куколка. Вот только соплюха совсем была. Я всерьёз о ней не думал. Хватало и дел, и девок.

Зато наше знакомство она хорошо помнила и не раз со смехом вспоминала, как уронила мне на новенькие, белоснежные кроссовки растаявшее шоколадное мороженое. И снова я был виноват. Не увидел её, идущую мне навстречу по узкому тротуару. Пялился на ходу в сотовый и нечаянно толкнут её плечом. Чмяк! И кроссовки в мороженом, которое она до этого ела. Так и стояли оба с минуту молча таращась на растекающееся по моей белой обуви шоколадное пятно.

Я её сразу узнал. Потому что запомнил. Потому что в некоторые моменты, когда тошнило от наглых и прожжённых девиц, всплывала памяти нежная, чистая девочка.

А тогда шарахнуло — это судьба! Хоть и не верил никогда во всю эту муть.

— Ну после такого ты должна выйти за меня замуж. — брякнул неожиданно для самого себя.

— Тогда пойдём в ЗАГС. — ответила, глядя в пустой вафельный стаканчик в руке.

И даже не смутилась, зараза. Только брови нахмурила и с вызовом посмотрела на меня. Не испугалась здоровенного, хмурого парня.

Оля вообще меня никогда не боялась. В безопасности себя рядом со мной чувствовала. Защищённой. А я пылинки с неё сдувал. Потому что хрупкая такая. Ресницами пушистыми хлоп-хлоп, пальчиками тонкими по щеке погладит, а я таял. Зверь во мне начинал мурчать котом довольным.

Поэтому смотреть сейчас на неё, такую запуганную и загнанную было больно. И зверь внутри выл дурниной: "погладь меня, успокой, и я снова стану ручным, только твоим".

Своенравным и неукротимым я был с детства. Зверенышем, у которого отобрали всё то, что он знал, к чему привык. С того самого момента, когда отец привёл меня в свой дом и поставил перед чужой женщиной, заявив, что мы теперь одна семья. Что я должен называть её мамой. Только в чужой женщине не чувствовалось ласкового тепла, каким была полна моя родная мама. В её глазах была неприязнь и боль, которую я только одним своим видом, существованием в ней вызывал. Я замкнулся.

Ни отец, ни мачеха не справлялись с моим упрямым норовом. Может, потому, что никогда не любили меня особо. Ни ласки, ни нежности родительской я не знал. Кормили, одевали, обували, учили, но не любили. Терпели. Выполняли свой долг. Отец передо мной, мачеха перед ним. Я ребёнком был, нуждался в родительской любви. Но так её и не дождался.

Вырос. С норовом научился справляться, трезво мыслить научился, цели ставить и идти к ним. Ломать и прогибать других, если понадобится. Со злым упрямством рвался вперёд, что-то доказывал себе. Считал, что только жёстким всё нипочём, не нуждаются они в любви и в душевном тепле. Ошибался.

Моё очерствевшее сердце дрогнуло, когда я встретил её. Отогрелось. И в нём поселилось что-то новое. То, чего у меня никогда не было. Чего мне всегда не хватало.

Оля подарила мне то, в чём я всю жизнь нуждался. Любовь. Без границ, без условий, без меры. Подарила, а потом решила, что может отобрать.