Книга Одержимые, страница 50 – Витольд Гомбрович

…Тем временем лицо профессора, стоило Холявицкому уйти, изменилось до неузнаваемости. Сбросив маску апатии и оцепенения, старик удовлетворенно присвистнул. Получилось! Притворство возымело желаемый эффект. Секретарь сбит с толку.

Сколинский боялся, что тот выгонит его из замка, увидев здоровым и невредимым. Поэтому постарался убедить секретаря, будто яд страшной комнаты действует, просто медленнее, чем можно было ожидать, и что злые силы уже вызвали в нем некоторое психическое расстройство. Профессор надеялся, что благодаря этой невинной хитрости ему удастся задержаться в замке еще на несколько дней. И не только из-за антиквариата.

Сколинский подозревал – нет, он был уверен! – что со стороны секретаря князю действительно угрожает серьезная опасность и что бедный старый безумец отчаянно нуждается в помощи. А кроме того – что за тайна его терзает? Что произошло в той комнате? Все это следовало прояснить, а возможно, и принять меры. Ведь и Майя тоже зависела от Холявицкого – она была его невестой, собиралась связать с этим мутным типом свою жизнь.

Секретарь даже не подозревал, какого ярого врага обрел в лице добродушного историка искусства, который в обычных условиях и мухи бы не обидел. Внезапно профессор вновь напустил на себя ошеломленный вид, глаза его потухли, губы уродливо скривились. Кто-то приближался.

В дверях появился Гжегож и предусмотрительно остановился на пороге.

— Завтрак подан, – доложил он, упорно глядя себе под ноги, обутые в какие-то допотопные туфли.

— Где? – едва слышно прошептал профессор.

— Там. Я накрыл в той зале.

Гжегож, стоя у профессора за спиной, смотрел, как он ест, – смотрел с восхищением, словно Сколинский вернулся с того света. Надо же, переночевал – и ничего с ним не случилось! Хотя… Не стоит спешить с выводами! Движения у него вялые, жует с трудом, потирает рукой лоб… Видать, что-то ему там все же явилось, не обошлось в старой кухне без какой-то чертовщины…

Гжегож незаметно перекрестился, но любопытство взяло верх.

— Как спалось вашей милости? – любезно поинтересовался он. Не получив ответа, откашлялся и через мгновение задал еще один вопрос: – Так пан секретарь говорил вашей милости про ту комнату?

Сколинский расслышал в его интонациях глубоко запрятанные подозрительность и неприязнь. Неужто старый слуга недолюбливает секретаря? В таком случае этот престарелый камердинер и, вероятно, друг князя мог бы стать ему союзником.

Профессор посмотрел на него тусклым взглядом и прошептал, словно бы ни к кому не обращаясь:

— Ничего не говорил, совершенно ничего.

— Вот так дела! – вырвалось у Гжегожа, и он вытер лицо огромным клетчатым платком. – Так вы не живите там больше, ваша милость! – выпалил он. – Там нехорошо! А пан секретарь недоброе замыслил, ох недоброе!

— Если бы вы знали, что я пережил этой ночью, – сказал профессор, – вы бы тут же поседели.

Не самый удачный риторический оборот, ибо Гжегож и так был сед как лунь, однако вялый голос Сколинского явно произвел на камердинера впечатление.

— А что? – прошептал он. – Что видели-то?

В Гжегоже боролись желание узнать и страх. Он беспрестанно крестился, но при этом глаза его округлились от любопытства.

— Что я видел, – торжественно произнес Сколинский, – того я никому и никогда не открою, до самой гробовой доски!